Читаем Семейщина полностью

С каким невероятным трудом давались ему записи незнакомых машинных названий! Сколько раз пожалел он о том, что не закончил школу! Сколько раз стыдился он своей малограмотности, встречаясь в МТС с агрономами, механиками, инструкторами, с образованными людьми из района!

Но все это было впоследствии…

К чтению Никишке негде было приохотиться: книг на деревне нет, газет семейщина не выписывает, вернее сказать, выписывают человек пять, не больше. Иногда, в час досуга, Никишка перебирал старые, истрепанные, замусоленные буквари, читал в хрестоматии рассказ про собаку Муму, — как всё это надоело! Этими книгами набит у него небольшой ящик, но что в них толку?.. В том ящике есть у него «Крестьянский антирелигиозный учебник», — когда-то это была любимая его книга. Он читал ее еще по складам, однако понял, что мир устроен совсем не так, как учат уставщики и старики, что никакого бога вовсе нет, а есть попы всяких мастей, религиозный дурман, жиреющие от этого дурмана богачи, и еще есть пролетариат, который строит социализм, счастливое царство тружеников. Это он усвоил крепко, как и нареченный его брат Изотка, с которым они вместе прочитывали этот учебник. Изотка что знал, разъяснял брату, тянул Никишку за собою в комсомол, да вот не дотянул — ушел в армию. А одному ему батька не дал воли насчет комсомола, и остался Никишка ни при чем…

Да, читать Никишке нечего, учиться негде. Для школы он перерос… Изредка ходит он в клуб: кино ли посмотреть, газету ли почитать, умных ли людей послушать — что там делается на белом свете. Он хотел знать, чем живут люди великой страны, он ловил каждое слово всяких уполномоченных, районных работников, и ему начинало казаться, что он в курсе всех дел, что он выше глухой своей деревни на целую голову, что он знает куда больше, чем, например, его батька. А если чего и не знает он, — ему не трудно уж и догадаться.

Неприметно для самого себя Никишка давненько уже усвоил в разговоре с батькой тон неизмеримого превосходства: без стеснения вступал со стариком в спор. И Аноха Кондратьич серчал, ругался, крутил головой:

— «Не знаешь»! Ты много знаешь! Никишка не оставался в долгу:

— Ну да, ничего ты не понимаешь, молчал бы сидел…

— Фу, язва! — фыркал Аноха Кондратьич. — Разбаловала тебя матка на свою, видать, голову… вот и забрал волю!

Такие перепалки случались довольно часто: Никишка — не тихоня Изотка, не спускал старику, поблажки не давал ему. Особенно свирепствовал Аноха Кондратьич насчет Никишкина неуважения к постам. Паренек охоч до мяса, мать потакает ему — варит, когда ни спросит.

Попервости Аноха Кондратьич вставал на дыбы, ревел:

— Экую волю забрал! Ни поста ему, ничо… своевольник! Однако со временем Никишка добился своего — ел когда и что хотел, и старик от него отступился, но на Ахимью Ивановну за нарушение постов и постных дней ворчать никогда не переставал.

От брата Никишка научился похватывать табачок. Курил он тайком, где-нибудь на заднем дворе, чтоб ни мать, ни, упаси бог, отец не накрыли его. Мать — та еще ничего. Мать — она, конечно, догадывается, от той не скроешь, будто сквозь землю глядит, но батька… как бы не разнюхал он, как бы не донесли ему сестры!

Аноха Кондратьич, казалось, готов, был простить сыну что угодно, примириться с любым его греховодством, только не с этим. Он давал ясно почувствовать это, когда изредка, в пылу перепалки, будто намекая на что-то, ставшее ему известным, пускался в обычные свои нравоучительные рассуждения:

— Ну ладно: жри что хошь! А вот насчет табакурства — не потерплю! Ежели узнаю, что забавляешься табаком, из одной чашки есть с тобой не стану, отдельно посажу… как братских у порога раньше сажали… Нам, крестьянам, это ни к чему, нам это не подлежит. В городе — другое дело, там пусть их, а нам нельзя, грех…

Досуг у Никишки не малый, а заполнить его нечем. Иногда поохотится, побегает с дробовиком на Кожурте за утками, постреляет, а скорее всего выпьет или на гулянке с кем-нибудь из парней подерется. Особенно пустой и скучной была последняя зима. Ну, съездил раза три в лес по дрова, привез с Обора сена. А дальше что? Гулянки, бесшабашный мордобой из-за девок, хотя, правду сказать, ни одна из них не полонила еще Никишкина сердца. Изотки нет, товарищей особых тоже нет. Иной раз побежал бы к Епихе, с этим есть о чем побеседовать. Но разве Епиха ровня ему? Чуть не вдвое старше! Да и занят Епиха по горло, недосуг ему. Сперва вот болел, лежал, а теперь не подступишься к нему, чтоб часок тихо посидеть с ним. И всегда-то он занят, Епиха…

На селе после бунта стало словно еще глуше — никакой культуры, никакого света. Одни злые воспоминания вокруг о проклятом бандитском мятеже. Кое-кого выслали, кто-то продолжает шипеть по закоулкам.

Никишка начал глушить тоску свою в попойках, стал хаживать на вечерки, там парни дрались из-за девок смертным боем: кому голову колами проламывали, кому нож под ребро. Совсем как в старые годы.