Читаем Семейщина полностью

Закоульский председатель Мартьян Алексеевич тоже не знает покоя: он выезжает в поля с землеустроителем и агрономом, надо установить массив, собрать воедино пашни новых артельщиков, разбить участки. А тут еще заботы о плугах, о телегах, о сбруе, о кормах… Хватает хлопот Мартьяну Алексеевичу.

Единоличники — и те зашевелились понемногу, на артельщиков глядя… Им не к спеху: спокон веку после Егория пахоту начинали, а пришла артель, и вот что удумали! Многие ворчат на нехватку семян — свое съели, а власть не очень-то густо отвалила. Иные еще продолжают сетовать на зимние хлебозаготовки:

— Не обобрали б хлеб, до нового б хватило, о семенах бы не тужили. А теперя — ни сеять, ни жрать…

И насчет кормов у единоличников туговато:

— Раньше-то хлеб коням в вёшную сыпали в комягу, а теперь чо досыплешь?

Гудит-шумит деревня, на все лады старину поминает, и как ни прикидывают старики, раньше, по их словам, просторнее, вольготнее жила семейщина: хлеб ли, мясо ли взять, товар ли, те же гвозди или, к примеру, железо для хозяйства, — всего, всего было в изобилии, ни в чем скудости народ не видал. Годами сулится советская власть облегчение жизни крестьянину дать, да, видно, только сулится. Сулится она машинами облегчить мужицкую долю, а где эти машины? Которые и попадают в деревню — все идут в артель, а самостоятельному хозяину так поди и не видать ничего. Да и в артели, гуторили старики, особой сладости не жди: много ли машин у них, и на работу гоняют без всякой поблажки.

— Вот тебе и машины!

Все не нравилось старикам у артельщиков: и худоребрые кони закоульцев, и толчея несусветная у них же, и то, что над каждым поставлены хозяева — бригадиры, правление, председатель, и этот неурочный сев, и спешка не знай куда и по какому случаю…

Понапрасну ворчали старики на советскую власть, — она и недумала забывать своих обещаний насчет облегчения доли крестьянской. По всей Советской стране, до самых отдаленных ее окраин, в великом множестве вырастали машинно-тракторные станции. И в эту весну тысяча девятьсот тридцать второго года дошел черед и до семейщины. От колхозных председателей узнала она: артельные пашни пахать нынче будут тракторы, железные кони. Председатель Епиха аж загорелся весь, когда услыхал В районе об этом. Председатель же Мартьян только носом шмыгнул, не поймешь его: то ли отрадно ему, то ли скучно стало от этих вестей…

Разговоры о тракторах всполошили семейщину: неужто правда, неужто в самом деле есть такие невиданные кони-самоходы? Сроду их не видывала семейщина, а потому не шибко-то и верила.

Но вести о чудесных машинах постепенно оборачивались явью, в соседнем Хонхолое, на окраине, какие-то нездешние, наезжие люди обносили забором прилегающий к сопке выжженный пустырь. На нем спешно строились длинные бараки — гараж и мастерские. В пустующих в улице, близ забора, избах размещались рабочие, конторщики и агрономы. Над крыльцом ранее заколоченного большого кулацкого дома появилась от руки написанная желтой краскою вывеска:

КОНТОРА ХОНХОЛОЙСКОЙ МТС

Вскоре через Никольское потянулись из Петровского завода вереницы грузовых автомобилей. В их громоздких коробах вздымались, перетянутые веревками, высокие ящики — не эти ли самые неведомые тракторы скрыты за белыми досками, кто скажет? Или, может, другие какие машины, о существовании которых семейщина и не подозревает? В коробах грузовиков, в три ряда накатанные, возвышались железные бочки, и редко кто на селе угадывал, что в них и к чему.

При появлении автомобилей, переваливающихся с боку на бок в грязных выбоинах, на тракту становилось оживленно. Створки окон враз распахивались чуть не по всему порядку, с подоконников свешивались бородатые лица мужиков, кичкастые головы баб…

Грузовики везли тракторный прицепной инвентарь, плуги и сеялки, запасные части, горючее, разобранные машины. Но самих тракторов так и не видала до сих пор семейщина. И вот однажды ночью сквозь сон услыхали никольцы отдаленный глухой, мерный перестук в степи. Обходя деревню, Тугнуем шли гуськом тракторы. Их было не так уж много, но гул по мере их приближения к деревне нарастал, и когда они пересекали речку у мельницы, на низу Краснояра задрожали неостановимой дрожью стекла в рамах, задрожали, будто заныли.

— Чо это?.. О господи! — испугалась бессонная Ахимья Ивановна.

Она выскочила на крыльцо, и показалось ей — далеко-далеко за околицей движутся парами белые, круглые, лучистые огни, словно не огни, а глаза каких-то чудищ… много-много глаз, уходящих в сторону Хонхолоя.

И у соседей, слышно, скрипнули сени, проснулся народ. И кто-то через улицу кинул уверенным баском:

— Глянь, трактора!

Председатель Епиха тоже проснулся от шума моторов, поднял на ноги жену и сестру. Где это гудит-стрекочет — он не мог понять. Отсюда, с тракта, было далеко. Вместе с Лампеей и Грунькой он полез на крышу амбара, и оттуда они увидали белые огни-глаза, словно плывущие во мраке степи. Над ними светлело от зарева небо. Огни обходили деревню у мельницы.