Читаем Семейщина полностью

— Уточним давайте список, чтобы без загибов… Сперва проработаем на собрании бедноты…

После Василия слово взял избач Донской.

— Правильно! — крикнул с места Епиха в ответ на его горячую речь.

«Помощники есть, с такими не пропадешь», — подумал Борисов.

Потом выступили Епиха, Егор Терентьевич, двое из бедняков, бывшие партизаны, молодые ребята, неизменные помощники и товарищи избача Донского.

Заключительное слово уполномоченный Борисов говорил с радостным чувством: он увидел перед собой настоящих бойцов рождающейся новой деревни, — с такими можно дела делать!

Приняв план хлебозаготовительной кампании, активисты точно распределили обязанности…

Василий Домнич закрыл собрание, все поднялись бодрые, оживленные. Молодежь после многочасового сидения затолкалась, задурила. Кто-то схватил шапку Анохина Изотки и с криком: «Братишки, да мы их шапками закидаем!» — швырнул ее на полати. Изотка ловко ухватился за край полатей и легким прыжком вскочил туда… Вдруг сверху раздался его изумленный крик:

— Ребята! Человек, человек! Донской, сюда! Человек здесь!

— Где? Ты сбесился?!

— Какой человек?

— Не иначе, сдурел один!

— Не верите… получайте! — с этими словами Изотка столкнул с полатей всклоченного мужика, который, неуклюже расставив ноги, принялся тереть глаза.

Все узнали Макара, Астахина соседа, известного подкулачника. По изменившимся лицам активистов Борисов понял, что случилось что-то неладное.

— Ты, в бога-мать, как сюда попал? — стукнул кулаком по столу Епиха.

— Шпиен!

— Кулаки подослали, Астаха…

— Теперь дело дрянь! Весь план им выложит…

— И как не видали?

— Черт ли туда лазил… — раздавалось кругом. Притворившись пьяным, Макар стоял — косматый, перепуганный — и бормотал:

— Ик… я того… загулял… Выпил пол-литру, ну и зашел… Думал, дома на печку лезу… заснул.

— Врешь, гад, заперта читальня была, а в окно пьяный не заберется! — возмутился избач Донской.

— Да от него и вином не пахнет, — принюхался Изотка.

— Брешет, зараза конская! — озлился Епиха. — Что делать с ним станем?

Пока ребята шумели, Василий Домнич тихо совещался с Борисовым и Корнеем…

— Ладно, товарищи, — сказал Василий, — в панику впадать нечего. Отпустите его… Партийные пусть останутся, остальные — по домам…

4

В читальне спозаранку зажглись огни… Отсюда уполномоченный Борисов отправлял в морозную рань бригаду за бригадой. Одну вел Василий Домнич, другую — избач Донской, третью — Епиха и Мартьян Яковлевич, четвертую — Николай Самарин, пятую Корней Косорукий с кузнецом Викулом Пахомычем. Бригады выходили на загодя намеченные участки, стучали калитками бедняцких и середняцких дворов.

— Дома хозяин? — спрашивал вожак бригады для прилику: куда хозяину с утра деться.

— Дома…

И начиналась, как говорил пересмешник Мартьян Яковлевич, терка, — до того терла, упрашивала, корила и ублажала мужика бригада, что у того аж пот на лбу выступал.

— Оно и верно: стыдно нам, — сознавался в конце концов хозяин, — маленько будто и стыдно советской власти не пособить… Она к нам со всякой помочью… Ладно уж, приду.

— Обязательно приходи!

— Уговор дороже денег: молчком не сидеть.

— Да уж скажу…

Бригада отправлялась дальше…

К вечеру созвали закрытое бедняцкое собрание. Бедняки вели ебя теперь совершенно иначе, чем до сих пор. Борисов сразу заметил это. Выступали даже всегдашние молчальники, любители держаться в сторонке. С особой силой — бурно и горячо — разгорелись прения, когда уполномоченный спросил: «Кого же, по-вашему, обложить твердым заданием?..»

Одним из первых слово взял одноглазый мужик в истрепанной шубейке:

— Да вы чо, ребята? Да нешто Семену пятьдесят центнеров давать? Ему все восемьдесят надо прибухать, потому как хлеб у него есть, никуды не девался… Этот Семен есть самый что ни на есть живоглот. Вон взял у него лани Ванька десять пудов бульбы. Отпахал он ему за эту бульбу пять дён. Стали считаться — и подсчитал он Ванькину работу в рубль восемь гривен. А на другой раз Федорихину девку нанял огородину садить и за девять дён отвалил ей два с полтиной. Да што там лани и позалани, нонче у него батрачка по пятьдесят копеек в день молотила! А теперь мы их, дьяволов, жалеть будем? Они-то нас жалели али нет?.. Я кончал…

Он сел на лавку, и на смену ему поднялся сгорбленный старик: — Мне разрешите, гражданы, маленько высказаться, потому как я всех этих кулаков знаю. Испокон веку на работниках они выезжали. Возьмем хоть того же Астаху. Сам я у него в строку шесть лет прожил. Знаю, небось вся беднота знает, как он нашего брата жал, купец! Все хозяйство и торговля у него на батраках, на работниках держались. У бедноты, бывало, все пайки сенокосные почитай задарма скуплял… Избу опять же взять, что в Албазине, Егорше будто, сыну, он ее отделил. Знаем небось, как у сирот он ее оттягал. Когда Саньку Иванихина в партизанах убили, чуть не силком у его бабы избу взял. Знаем небось все их дела… Нет, ребята, по-за уголью неча бормотать, надо все на собрании выложить, как и где у них хлеб упрятан али там еще што…

— Дозвольте, товарищи, и мне слово сказать, — встала пожилая женщина в темной кичке.

— Говори, Марфа!