Я сделал паузу, все были в изумлении. Это была узнаваемая пародия на эпический стиль Ауды; и я также подражал взмахам его руки, его мягкому голосу, понижению и повышению тона, которым он подчеркивал смысл, или то, что он считал смыслом своих бессмысленных историй. Ховейтат сидели в гробовом молчании, корчась от смеха под своими одеждами, пропитанными потом, и глядя во все глаза на Ауду; так как они все узнали оригинал, а пародия была искусством новым как для них, так и для него. Муфадди, который готовил кофе, беглец из Шаммара из-за убийства, сам характерный тип, забывал подбрасывать ветки в костер, впившись слухом в мой рассказ.

Я поведал, как мы покинули палатки, с полным перечнем палаток, и как мы шли к деревне — описывая каждого верблюда и каждую лошадь, что мы видели, и всех прохожих, и горы, «все пустые и лишенные пастбищ, ибо, ей-Богу, эта земля пустынна. И мы шли; и после того, как мы прошли время, за которое можно выкурить сигарету, мы услышали что-то, и Ауда остановился и сказал: „Друзья, я что-то слышу“. И Мохаммед остановился и сказал: „Друзья, я что-то слышу“. И Заал: „Ей-Богу, вы правы“. И мы остановились и прислушались, и ничего не было слышно, и бедный человек сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Заал сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Мохаммед сказал: „Ей-Богу, я ничего не слышу“. И Ауда сказал: „Ей-Богу, вы правы“.

И мы шли, и шли, и земля была пустынна, и мы ничего не слышали. И по правую руку от нас проходил человек, негр верхом на осле. Осел был серым, с черными ушами и одной черной ногой, и на лопатке его было клеймо, вот такое (жест в воздухе), и хвост его двигался, и ноги его тоже; Ауда увидел это и сказал: „Клянусь Богом, это осел“. И Мохаммед сказал: „Клянусь истинным Богом, это осел и раб“. И мы шли дальше. И рядом была гора, не очень большая гора, но гора, такая, как отсюда до, как бы так сказать (лиль билийе эль хок), до того, что вон там; и мы прошли через эту гору, и она была пустынна. Пустынна, пустынна, пустынна эта земля.

И мы шли; и за тем, что как бы так сказать, было, как бы это назвать, так далеко, как до этих мест вон оттуда, и затем стояла гора; и мы пришли к этой горе, и взошли на эту гору; она была пустынна, вся эта земля пустынна; и, когда мы взошли на эту гору, и были на вершине этой горы, и дошли до края вершины этой горы, клянусь Богом, клянусь моим Богом, клянусь истинным Богом, солнце взошло над нами».

На этом рассказ был завершен. Каждый слышал про этот восход солнца раз двадцать, со всем безграничным батосом[80], невыносимое множество связанных друг с другом фраз, повторяемых и повторяемых Аудой с возбуждающим замиранием, чтобы часами тянуть напряжение истории, в которой ничего не происходило; и банальный конец ее был раздут до такой степени, что делала его похожим на рассказы Ауды; такова же была и история прогулки на рынок в Веджх, в которой участвовали многие из нас. Все племя каталось по земле от хохота.

Ауда смеялся громче и дольше всех, потому что любил шутки над собой; и бессмысленность моего эпоса доказывала ему его собственное бесспорное описательное мастерство. Он обнял Мохаммеда и признался, что все выдумал про ожерелье. В благодарность Мохаммед пригласил весь лагерь наутро позавтракать с ним в его вновь обретенной палатке, за час до выхода на Акабу. Нам был предложен молочный верблюжонок, сваренный его женами в кислом молоке: знаменитые повара, и сказочное блюдо!

Затем мы сели у стены поместья Нури и увидели, как женщины складывают большую палатку, больше, чем у Ауды, восьмиугольную, о двадцати четырех столбах, длиннее, шире и пышнее, чем у любого другого в племени, и новую, как и остальные товары Мохаммеда. Абу-тайи перестраивали свой лагерь в целях безопасности, когда их бойцы уходили. Весь день мы ставили и разбивали палатки. Продолговатая ткань была растянута по земле, веревки — на концах, по сторонам, у ямок для шестов, натянутые и привязанные к колышкам. Затем хозяйка вставляла легкие столбы один за другим под ткань и выравнивала их вверх, пока вся конструкция не вставала на место, ее могла подпирать одной рукой слабая женщина, каким бы сильным ни был ветер.

Если шел дождь, один ряд столбов углубляли в землю на фут, наклоняя таким образом ткань на крыше, и в разумных пределах это защищало от воды. Летом в арабской палатке было менее жарко, чем в наших полотняных, потому что жар солнца не поглощала свободно сотканной материя из шерсти и волоса, с промежутками и отверстиями между нитями.

Глава XLV