Читаем Семь дней в искусстве полностью

В том, что касается спального места, Мураками тоже неприхотлив. У художника, по сути, нет дома – только спальня, прямо здесь, в нескольких ярдах от его стола. Нечто вроде спальни есть в нью-йоркской студии Мураками, а в двух его мастерских в Сайтаме на этот случай имеются матрасы. Он ежедневно работает в течение нескольких часов, но два-три раза в день ему нужно вздремнуть. Мураками – нонконформист во многих отношениях, но следует национальным традициям в вопросах трудовой этики, ибо для «Kaikai Kiki» характерны все особенности японской корпоративной культуры, известной своими высокими требованиями.

Спальня Мураками совсем не похожа на спальню. Тут и кровать-то не сразу заметишь: синий диван, а на нем поролоновая подушка и какая-то скомканная тряпка, в которой угадываются трусы-боксеры. Одна стена в этом помещении стеклянная, и, хотя оно не просматривается непосредственно из студии, где работают помощники Мураками, оно мало походит на «личные покои». На белых полках мое внимание привлекли большой винтаж Hello Kitty[49], зеленый монстр-капля с закрытыми глазами, женская фигура в стиле легкого порно и пластиковые персонажи картин Иеронима Босха. DVD-диски с фильмами Хаяо Миядзаки (режиссер фильма «Унесенные призраками» и других знаменитых анимационных кинокартин – один из кумиров Мураками) аккуратно стояли в ряд, а книги по искусству (о таких художниках-колористах, как Анри Матисс, и таких мастерах гиперболизации, как Фрэнсис Бэкон) вперемешку лежали внизу. Когда мы в тот день расставались, Мураками сказал мне: «Я отказался от нормальной жизни, чтобы посвятить себя работе. Может, вы ждете более романтической истории?»

Из всех студий и помещений для жилья и работы, которые мне доводилось посещать, я вспомнила мастерскую другого аскета-холостяка, где тоже не было отдельной комнаты для отдыха. Собирая материал для второй главы этой книги, я приехала на дачу к Майклу Ашеру в окрестностях Санта-Моники. Он ввел меня в комнату с претензией на гостиную, и я оказалась среди черных шкафов для документов, высотой примерно три фута. На голых белых стенах не было ничего, за исключением нескольких стикеров. Мы сидели на довольно потрепанных офисных стульях, почти лишившихся набивки.

Сложно найти более непохожие явления, чем транснациональная компания Мураками и семинар Ашера в Калифорнийском институте искусств. Однако у японского художника и калифорнийского концептуалиста есть общая черта – высочайшая требовательность. В каких-то вопросах Мураками заставляет вспомнить Питера Пауля Рубенса и его мастерскую, но при этом его талант устремлен в цифровое будущее, а интеллектуальная сила, присущая творчеству японского художника, связывает его с современным концептуальным искусством.

В тот вечер я ужинала в отличном ресторанчике, где никто не говорил по-английски, кроме четырех музейных работников, с которыми я там встретилась. Пол Шиммель, Мика Йоситаке, Джереми Стрик (директор МОСА) и Шарль Демаре (из Бруклинского музея) сидели за стойкой и пили любимый напиток Мураками – сётю. Я села рядом с Шиммелем и могла наблюдать за поваром, занятым приготовлением суши. У повара были изувеченные пальцы левой руки.

Шиммель, общительный пятидесятидвухлетний господин, родился в Нью-Йорке, но уже двадцать шесть лет живет в Лос-Анджелесе и семнадцать лет является куратором в МОСА, получив известность благодаря прекрасно продуманным выставкам. Он поддерживает Мураками с миссионерской страстью: «Произведения Такаси невероятно перспективны. Он не жалел на них ни времени, ни сил. Его цель – создавать на века, и вы можете в этом убедиться».

Шиммель считает, что кураторы не столько «обеспечивают успех» художникам, сколько «направляют луч света» на их творчество. «Простое объявление о персональной выставке может повлиять на рынок, но иногда эта поддержка прекращается еще до окончания мероприятия, – объяснил он. – Авторитет учреждения не есть гарантия успеха. Крупные организации могут оказать негативное воздействие на карьеру художников. Иногда оттого, что вы видите все картины вместе, впечатление вовсе не улучшается». Шиммель проглотил казавшийся золотистым кусочек морского ежа, потом отпил немного бульона с водорослями, в котором тот плавал. «Чтобы действительно освещать, вы не должны послушно следовать навязываемым вам правилам игры. Вы должны добиться от музея готовности учитывать мнение художника. МОСА идет на это. И не только».