На миг я поверила, потом опять усомнилась. Макс сам – Птица-Говорун. А Ирке он то, что она про него сказала, никогда не простит. И ее мужу, тоже. Я сама там была и все видела. Как он готов был убить Самсонова. Макс был злопамятным. Особенно в том, что казалось его наружности, унаследованной от кого-то из трех солдатиков, изнасиловавших его мать.

– Вчера вечером они всей семьей куда-то уехали, – сказал он.

– Может, что-то с ребенком! – вставила я.

Макс снисходительно показал мне зубы в гримасе, которая, вероятно, должна была сойти за улыбку. Но Дима разделял мое недоверие.

– Что толку в том, если мы погибнем? Толстый все равно никогда не встанет на мое место. Меня заменил бы ты. Если это кому и выгодно, то только тебе, никому больше… Если бы ты встал на мое место, Толстый бы кончился. Он не настолько тупой, чтобы не понимать, что вы с ним уже не поладите после того, что там между вами произошло.

– Я положил бы Толстого, – подтвердил Макс мрачно. – Потому что я подозреваю его. И тут, следи за руками: Ирка! Влюбленная, преданная, лишь обо мне мечтавшая. Как тебе?..

Дима выпрямился. Медленно, словно был под гипнозом.

– Макс, это все смешно.

– Ты плохо знаешь Самсонову.

– Она сама – мать.

– Они матери только своим собственным детям, – Макс подошел к коляске с другой стороны и посмотрел на Диму. – Она его науськивает. Это может быть лишь она.

– Исключено. Я сказал: хватит!

Макс замолчал, ковыряя носком ботинка стену.

Я чуть было не сделала ему замечание, чисто по инерции, но вспомнила, что дом все равно разрушен.

Дима все еще смотрел на Кроткого, когда за окном заворчал мотор. Я знала эту машину, она принадлежала Смотрящему за городом. Я силилась вспомнить, как его зовут, но никак не могла. Раздались шаги, и он вошел в сопровождении и двух бритых охранников. Ничем не примечательный, с редкими жидкими волосами и цепким взглядом маленьких серых глаз.

– Такое дело, Димарик, – сказал он, окинув ими коляску и заплаканные чумазые личики, – курьера взяли. Толстый только что отзвонился: взяли. Пойдем-ка выйдем, чтобы твоих пацанчиков не будить.

Дима кивнул, и, сузив глаза, поднялся. Коротко прижав меня к себе, поцеловал и вышел. Макс набычился, бесшумно соскользнув с подоконника и вышел следом.

***

В ту ночь я впервые, наверное, познала все побочные «радости» материнства. Дети капризничали, не спали и верещали так, словно это их пытались расколоть по поводу «доставки».

Не было ни кроватки, ни запасной одежды, ни даже подгузников – пришлось среди ночи ехать в аптеку. Когда они, наконец, уснули, ненадолго забывшись чутким, неровным сном, Дима обнял меня за плечи и притянул к себе.

Я молча ответила на его поцелуй. Слов не было. Не хотелось ничего говорить. Только чувствовать его. Живого. Мы занялись любовью. Механически. Прямо на полу. На коврике. У кровати, на которой насмерть измотанные, но живые, спали наши маленькие дети. Владевшее мною нервическое возбуждение спало. Растворилось в ощущении его рук и губ, в тяжести его тела.

А потом мы лежали, прислонившись друг к другу, слушали, как перестукиваются в тишине сердца.

– По поводу того, что произошло сегодня на кухне…

Я дрогнула, мучительно покраснев в темноте. Какой-то кретин не справился с нервами и пальнул в белку из автомата. Не в добрый час она решила ветку сменить.

– …это было неправильно, – его голос был спокойным, словно Дима читал инструкцию новобранцам, – когда ты встаешь на линии огня, ты не даешь мне достать оружие. Первая пуля твоя, вторая моя. Когда стреляют, безоружные ложатся на пол.

– Ты и был безоружен, – угрюмо сказала я. – Если бы я легла, то ты не успел бы. Чисто теоретически, я завалилась бы на тебя, и ты имел бы пару лишних секунд на то, чтобы сесть и…

Он замолчал, всей грудью втягивая воздух. Выдохнул. Его дыхание обожгло мне шею. Я чувствовала, как что-то капнуло, скатилось по коже. Кан поднял голову, его щеки были мокрыми. Ресницы слиплись. Густые и длинные, как у его сыновей.

– Ты все для меня, понимаешь? Даже не дети. Ты! Если тебя не станет, зачем тогда вообще мне жить?..

Медленно, я протянула руку, провела большим пальцем по мокрой щеке. Дима быстро прижался ею к моей ладони.

На кровати заворочался и заплакал Влад. За ним проснулся и Алекс. Комната вновь наполнилась кряхтением и плачем детей.

– А ты – для меня.

Он не ответил. Он задыхался. Я тотчас встала, отвернулась и занялась детьми. Сделала вид, что не слышу. Дима этого не сказал, но приличная жена, знает когда закрыть мужа грудью, а когда повернуться к нему спиной.

Глава 3.

«С чистого листа»

– Кажется, – сказал Дима, вскакивая и неся перед собою испачканную руку, словно гранату, – я начинаю понимать тех женщин, что убивают своих детей…

– О-о, – сказала я. – Что ты! А я весь день наслаждаюсь памперсами и запахом, который они издают.

Он посмотрел на меня убийственным взглядом.

«Не хер было увольнять няню!» – журчала вода по его руке.