Поддавшись моде, Дима превратил городскую квартиру в студию, вроде западных пентхаузов. В ней было всего две комнаты – спальня и зал. Зал занимал столько места, что хватило бы для парковки трех джипов. С учетом того, что пацаны поссорятся и захотят пострелять.

Гулкое эхо гуляло между белоснежных диванов и пары медвежьих шкур, брошенных на отделанном мраморной плиткой полу.

Даже мне, когда я жила здесь одна, было жутко идти в ночи в туалет через белоснежную, как чистилище комнату. Мне все время казалось, будто Эхо крадется за мной, провожаемое стеклянными взглядами шкур двух белых медведей. Эхо словно ждало в засаде: один лишь неверный шаг и оно обрушивало размноженный звук мне на голову.

Дети испытывали те же муки. Стоило кому-то из мальчиков пошевелиться, или тряхнуть погремушкой, эхо превращало шорохи в камнепад. И, испуганные, близнецы просыпались, начинали кричать, словно резаные. Эхо издевательски усиливало звук, пугая их до икоты.

Макс предлагал нам поселить мальчишек отдельно, с няней, но Дима не согласился. Сказал, что лучше сам их перестреляет, когда они опять начнут истерить, чем допустит хотя бы малейший шанс, что его дети попадут в руки тем, кто взорвал наш дом, пока он сам будет дрыхнуть.

В результате, сам его вид, с синими кругами на побледневшем лице, внушал серьезные опасения за его здоровье.

– Ну, теперь ты хотя бы знаешь, что он – человек, – ухмыльнулась Ирка. – И все же, давай вернемся к нашим подозреваемым…

– Девочки, – вмешался Андрюша, болтая в чашечке ложечкой. – Не надо играть в детективов. Это не английское расследование мисс Марпл, а чисто русские разборки. Все, что тебе, Ирен, надо сделать – это перестать коробками пожирать печенье и травить своего мужика на Кроткого, а тебе, – тут он легонько постучал ложечкой по краю чашки и указал ею на меня, – придумать, как успокоить своих детей.

– Как? Хлороформом?

Андрюша пожал плечами. В отличие от Макса, он моих детей любил издали. И понимал в них примерно столько же, сколько в гетеросексуальной любви. И я удивилась, узнав, что у него есть идеи.

– Почему, – спросил Андрюша и, по привычке, взяв прядь моих волос в руку, принялся вытягивать ее, словно хотел подровнять, – ради всего святого, вы не разберете этот траходром, что стоит в спальне и не поставите туда детскую кроватку и койку для няни? А себе, блин, купите маску для сна и спите в своей гостиной!

Эта простая, по сути, мысль, не приходила мне в голову. Мы с Димой были так заняты, размышляя, кто именно пытался убить его, что думать о том, как жить, казалось нам преступлением. А ведь Андрюша был прав!

Я дернулась, желая обнять его. Вскрикнула от боли: ударилась о ножку стола. Снова села. Боль отрезвила.

– Как? Дима просил не беспокоить его…

– А зачем тебе его беспокоить? Ты что содержанка, блин? Ты его жена, это ваш дом. Ты имеешь право делать, что сочтешь нужным… – Андрюша умолк и посомневался. – Думаешь, его сейчас будет волновать его крокодильское ложе, когда его дом на воздух взлетел? – он повел плечами и тяжело вздохнул. – Всему вас учить надо! Его счастье, что он красавчик и платит мне!..

Глава 4.

«Кто же это, кто?»

– Хотел бы я иметь такую жену, – сказал депутат Колкин, он же, хозяин мебельного салона, наблюдая за тем, как уличные дети, которых он обучал борьбе, споро таскают и собирают мебель.

Мы оба прекрасно знали, что он хотел когда-то просто меня иметь. Совсем не в качестве законной супруги. Что я, положа руку на сердце, не возражала бы… Тогда. Но, между нами, ничего не было и ненависть, что отравляла мои отношения с Максом, не коснулась тех, что мы поддерживали с Александром Геннадьевичем. С ним мы очень мило и на расстоянии могли быть друзьями.

– Вы мне льстите, – ответила я.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Депутат, прибыл лично, в знак особого расположения к нашей семье, но с вооруженной охраной. Выставив двух хмурых парней за дверь, общаться с Димиными хмурыми ребятами, он щурился, попивая чай. И пока его другие ребята – борцы, собирали-разбирали нашу кровать и заменяли ее на кровать поменьше и обивали специальными войлочными матами стены, мы пили чай и беседовали о жизни.

– Как Дима?

– Ужасно, – сказала я хмуро.

– У меня тут есть кое-какие мыслишки, – произнес Колкин. – Насчет заказчика…

С тех пор, как взяли курьера, который совсем ничего не знал, – я упорно гнала прочь мысль, как именно они это установили, – ничего нового не выяснилось. Курьеру заплатили, он знал, что везет. Но кто ему заплатил, он не имел понятия. Какой-то наркоман, клюнувший на легкие деньги.

Вряд ли они были для него легкими: с ним разговаривал лично Дима. С тех пор его пацаны так четко и по-военному выкрикивали имя-отчество, что я леденела, когда Кан возвращался домой.

Что бы он ни делал с посыльным, выяснить ничего не сумел. На курьере цепочка начиналась и на нем же заканчивалась.