Читаем Сбытчик полностью

Он испытал непреодолимое желание покрепче прижать ее к себе и сказать ей, что в мире не должно быть таких вещей, как остро заточенные ножи и насильственная смерть.

— А когда это было, детка? — спросил он. — Ты знаешь, какой был тогда час?

— Я не знаю, — сказала она и выразительно пожала плечами. — Я знаю только, когда на часах двенадцать часов и когда семь часов, а больше ничего не знаю.

— Ну хорошо… а скажи, было уже темно тогда?

— Да, это уже было после ужина.

— Значит, этот мужчина пришел после ужина, правильно?

— Да.

— А мама твоя знала этого дяденьку?

— Да, — сказала Энни. — Она смеялась и разговаривала с ним. Это — тогда, когда он пришел.

— А потом что было?

— Не знаю. — Энни снова пожала плечами. — Я сидела у себя и играла.

И снова воцарилась тишина. Первые слезы появились у нее на глазах совершенно внезапно, причем лицо девочки в этот момент ничуть не изменилось: оно не сморщилось, губы не задрожали — просто крупные слезинки одна за другой внезапно выкатились из-под ресниц и покатились вниз по щекам. Она сидела совершенно неподвижно и беззвучно плакала. Карелла стоял перед ней, мучительно ощущая собственную беспомощность — здоровенный мужчина, он вдруг ощутил себя совершенно бессильным и бесполезным перед лицом этого горя.

Он подал ей свой носовой платок. Она молча взяла его и высморкала нос, но не попыталась при этом утереть слезы.

— Он бил ее, — сказала она. — Я слышала, что она плакала, но я боялась войти туда. Поэтому я стала играть в… в то, что мы с куклой ничего не слышим. А потом… а потом я и на самом деле ничего не слышала.

— Ладно, Энни, — сказал Карелла. Знаком он подозвал к себе полицейского, стоявшего у двери. Когда тот приблизился, он шепотом спросил у него: — Ее отец где-нибудь поблизости? Дали ему знать о случившемся?

— Фу ты, черт, а я и не знаю до сих пор, — сказал полицейский. Он повернулся к двери и заорал: — Эй там, кто-нибудь может сказать, связались уже с мужем или нет?

Полицейский из отдела убийств, работавший сейчас вместе с сотрудником криминологической лаборатории, оторвал взгляд от записной книжки.

— Муж сейчас в Аризоне, — сказал он. — Они уже три года как развелись.

* * *

Лейтенант Бернс справедливо считался человеком терпеливым и умеющим войти в чужое положение, однако были моменты, когда и он срывался. И это случалось не раз в последнее время, когда Берт Клинг своим поведением просто стал доводить его до белого каления. И хотя он, будучи действительно человеком терпеливым и входящим в чужое положение, всей душой понимал, что у Клинга имеются основания так себя вести, однако он пришел в конце концов к выводу, что больше не может его терпеть в своем участке. Бернс уже успел усвоить, что психология является весьма значительным, если не решающим фактором в работе полицейского, поскольку она помогает понять тот непреложный факт, что в мире просто нет прирожденных преступников, а есть психически неуравновешенные люди, у которых происходит срыв под давлением самых различных обстоятельств. И психология призвана помочь не осуждать этих людей, а относиться к ним с пониманием. Таким образом она вооружает тебя научно апробированным инструментом. И действительно, очень приятно и даже полезно им пользоваться — этим инструментом, который дает тебе в руки психология, — но все это до тех пор, пока какой-нибудь подонок не ударит тебя ногой в промежность где-нибудь ночью в темном переулке. После этого тебе как-то трудно бывает сразу же сообразить, что этот вор, и бандит — просто жертва душевной травмы, которую он получил в далеком и безрадостном своем детстве. Примерно в этом направлении рассуждал он, думая сейчас о Клинге. С одной стороны, он целиком и полностью понимал, что травма, полученная Клингом, достаточно глубока и что нынешнее поведение его объясняется именно этой травмой, но с другой стороны, он видел, что как полицейский Клинг уже просто перестал отвечать самым элементарным требованиям и терпеть это дольше невозможно.

— Я хочу добиться его перевода, — сказал Бернс Карелле этим утром.

— Почему?

— Потому что он развалит всю работу моего отдела, черт побери, вот почему, если ты уж так хочешь знать, — сказал Бернс. Ему было неприятно разглагольствовать на эту тему и в обычной обстановке он не стал бы спрашивать чужого мнения относительно принятого им лично решения. И в то же время он чувствовал, что это его решение не может считаться окончательным и бесповоротным, и поэтому злился. Ему вообще-то всегда нравился Клинг, но в последнее время он явно перестал ему нравиться. Он все еще считал, что из него мог бы выйти отличный полицейский, но с каждым днем убеждался, что тот не оправдывает возложенных на него надежд. — У меня и без него хватает паршивых полицейских, — сказал он вслух.

— Берт — вовсе не плохой полицейский, — сказал Карелла. Он стоял перед заваленным бумагами столом Бернса в его маленьком кабинете и, слушая доносившийся снаружи уличный весенний шум, думал о пятилетней девочке Энни Закс, которая послушно высморкалась в его платок, так и не сообразив утереть им катящиеся по щекам слезы.