Читаем Сапфировая книга полностью

— Да, тетя Гленда сказала. Бедную Шарлотту используют как учительницу безнадежных талантов… или как-то так.

— Я не голодная, — сказала я.

— Мы сейчас спустимся, — сказала Лесли и толкнула меня под ребра. — Гвенни, ну-ка. У тебя еще будет время, чтобы купаться в жалости к самой себе. Сейчас тебе надо что-то поесть!

Я села и высморкалась.

— У меня сейчас не хватит нервов слушать язвительные замечания тети Гленды.

— Жаль. Тебе понадобятся крепкие нервы, чтобы выжить в ближайшее время. — Лесли потянула меня, и я встала на ноги. — Шарлотта и твоя тетя — очень хорошая тренировка для серьезного случая. Если ты переживешь ленч, то суаре тебе будет нипочем.

— А если и нет, то ты всегда можешь сделать харакири, — сказал Ксемериус.

Вместо приветствия, мадам Россини притянула меня к груди.

— Моя лебедушка! Наконец-то ты пришла. Я скучала по тебе.

— Я по вам тоже, — сказала я искренне.

Одно присутствие мадам Россини с ее бурлящей сердечностью и изумительным французским акцентом («лебьодушька»! Если бы Гидеон мог слышать!) действовало на меня живительно и успокоительно одновременно. Она была бальзамом для моей пострадавшей самооценки.

— Ты будешь в восхищении, когда увидишь, что я сшила для тебя. Джордано почти плакал, когда я показала ему твои платья, так они хороши!

— Охотно верю, — сказала я.

Джордано наверняка плакал оттого, что сам не мог надеть эти платья. Но все-таки сегодня он был несколько дружелюбнее, не в последнюю очередь потому, что с танцами у меня на этот раз получалось намного лучше, а при помощи суфлирующего Ксемериуса я могла точно ответить, кто из лордов был приверженцем тори, а кто — вигов. (Ксемериус просто подглядывал через плечо Шарлотте, держащей в руках записи.) Собственную легенду — меня зовут Пенелопа Мари Грей, родилась в 1765 году — опять-таки благодаря Ксемериусу я отбарабанила без запинки, включая полные имена умерших родителей. Только с веером я никак не могла управиться, но Шарлотта сделала конструктивное предложение — я вообще не должна пользоваться им.

В конце занятия Джордано передал мне список со словами, которые я ни при каких условиях не должна использовать.

— До завтра выучить наизусть и усвоить! — прогундосил он. — В восемнадцатом веке нет никаких автобусов, дикторов новостей, пылесосов, ничего не «супер», не «классно» или «прикольно», никто не знает о расщеплении атома, коллагеновых кремах или озоновых дырах.

Да неужели? Пытаясь представить себе, какого черта я должна на суаре в восемнадцатом веке не устоять перед искушением построить предложение, в котором упоминались бы слова «диктор новостей», «озоновая дыра» и «коллагеновый крем», я вежливо сказала «окей», из-за чего Джордано снова взвизгнул:

— Не-е-е-е-ет! Именно не «окей»! Нет никаких «окей» в восемнадцатом веке, глупая девчонка!

Мадам Россини зашнуровала мне на спине корсаж. И снова я была удивлена, насколько он был удобен. Находясь внутри этой штуки, непроизвольно выпрямляешься. Вокруг бедер мне застегнули проволочный каркас, снабженный мягкой оболочкой (я могу себе представить, что в восемнадцатом веке было золотое время для широкобедрых и толстопопых женщин). Потом мадам Россини помогла мне надеть через голову темно-красное платье. Она застегнула длинный ряд крючочков и пуговиц на спине, пока я проходилась пальцами по богатой вышивке по шелку. Эх, вот это была красота!

Мадам Россини медленно обошла вокруг меня, и на ее лице расцвела довольная улыбка.

— Волшебно. Magnifique.[27]

— Это платье для бала? — спросила я.

— Нет, это для суаре. — Мадам Россини приколола крошечные, изящные шелковые розочки вокруг круглого выреза. Она держала во рту булавки, поэтому говорила невнятно. — На суаре можно не пудрить волосы, и темный цвет будет фантастически выглядеть к этому оттенку красного. Точно, как я задумала. — Она лукаво подмигнула мне. — Ты произведешь фурор, лебедушка, n'est ce pas?[28] Хотя это наверняка не то, что они планируют. Но что я могу сделать? — Она заломила руки, но, не в пример Джордано, ее маленькая фигура с черепашьей шеей выглядела очень мило. — Ты красавица, и во что бы я тебя ни одела, ничего бы не помогло. Так, лебедушка, с этим все ясно. Теперь — бальное платье.

Бальное платье было бледно-голубого цвета с кремовой вышивкой и рюшами, и сидело на мне так же безукоризненно, как и красное. Вырез в нем был еще более потрясающим (если такое вообще возможно), а юбка колыхалась в метре от меня. Мадам Россини озабоченно взвесила мою косу в руках.

— Я пока точно не знаю, как правильно сделать. В парике тебе будет довольно неудобно, к тому же под ним придется спрятать целую копну собственных волос. Но у тебя такие темные волосы, что при помощи пудры у нас получится лишь отвратительный серый тон. Quelle catastrophe![29] — Она нахмурила лоб. — Ладно. На самом деле, ты соответствовала бы в таком виде absolument[30] моде, но — небо! — это была ужасная мода.