Читаем Самсон полностью

Пётр Симеонович порылся где-то под плащом, достал коробочку плюсны, бросил в рот пару пластинок и протянул мне.

«Вот напасть, — подумал я, — кто в здравом уме будет жевать плюсну?» Её только поколение моей бабули и жевало… Я поглядел на Петра Симеоновича, на его морщинистое ухмыляющееся лицо, седые, влажные от дождя волосы, облепившие лоб. Может быть, он и ровесник моей бабушки? Нет, не может такого быть, она уже много лет не работала…

Пётр Симеонович ещё раз подал мне коробку, бери, мол, не стесняйся, так что мне пришлось взять пластинку — не хотелось с ним ссориться.

— Гляжу на тебя, парень, — сказал Пётр Симеонович, когда я положил в рот плюсну и сморщился от неожиданного жжения, — и словно себя малого вижу. Жалостливый ты…

— Разве это плохо? — спросил я, с трудом двигая вдруг занемевшими губами. От плюсны слюна стала горькой и вязкой, и я не выдержал: выплюнул разжёванный красный кусок в ладонь.

Пётр Симеонович пожал плечами.

— Если не перемелешь в себе жалобу, не работать тебе со зверями. Они ведь слабину чуют, чуют и на слабину давят, подцепляют тебя, подцепят и — ам — сожрут.

Пётр Симеонович так громко клацнул покрасневшими от плюсны зубами, что я вздрогнул. Хоть я и выплюнул жвачку, голова моя кружилась — наверное, что-то всё-таки успел проглотить. Пётр Симеонович, как видно, разжёвывал эту дрянь куда тщательнее и старательнее глотал слюну — глаза у него стали мутные. Я совсем стушевался и начал мучительно подыскивать повод, чтобы попрощаться…

— Звери, они хитрые, — продолжал Пётр Симеонович, слегка покачиваясь, — это доктор говорит, что они несмысленные, а я поболее её видал, знаю, что хитрее зверя в лесу только человек, а зверь-человек хитрее обоих. Повидал. Думаешь, я старый? Нет, парень, я ещё не старый, мне и сорока нет, оборотень меня вымучил. Особенно хитрый зверь-человек у нас в Сибири.

Когда он про оборотней заговорил, я сразу передумал уходить.

— Вы в дисциплинаторе работали с Савой, я знаю.

— Точно, — Пётр Симеонович помотал головой, словно отгоняя неприятные воспоминания, — только это вы так говорите: «дисциплинатор», какое там, мы говорим по правде — отстойник. В наших краях в отстойник попадают звери, с которыми справиться не могут, и судьба у них одна — в расход.

Он скрипуче и как-то противно рассмеялся.

— Неужели всех подряд выбраковывали? — спросил я, чтобы он не сбился ненароком с темы.

— Всех, кого за две недели не заберут. Иной раз увозили куда-то, вроде Конторы, для опытов там или в зоовиды. По большей части сплошную дрянь в отстойник отдают, старых и злых, которых только что порешить, да. И хитрых, что черти. Вот я тебе скажу случай, после которого бросил там всё, уехал с Савой сюда. Был медведь, огромный, прямо как твой гризли в крайнем боксе, не сибирский, а с Камчатки привезённый. Шкуру не сбрасывал, как его ни молоти, даже сперва сомневались, что он точно оборотень… Просидел у нас свои две недели, был мой черёд делать это дело. У нас ведь как — доктор есть, конечно, да только он Т-61 на медведей не расходовал, а мы выводили зверя, привязывали к столбу и шагов с десяти шмаляли в башку из ружья. И в человечьем обличье стрелять сильно удобнее, и по инструкции положено. А с этим что? Ну вывели мы этого втроём, в петлях на палках, привязали, я стрельнул. Он упал, лапой аж подёргал. Лежит, не дышит — мёртвый, значит. Ну я, дурья голова, пошёл отвязывать, а он возьми и вскочи, схватил меня за плечо, когтями комбез подцепил и разорвал, а потом уж, как в твою сардельку, как вонзит зубищи. Ребята подлетели, конечно, но стрелять боятся, потому как могут меня задеть, а он ест меня и ест. Кое-как уколотили его дубинами… Полгода в больничке провалялся, думал, кончусь.

Я не знал, что ему на это ответить. Почему-то я сразу поверил в этот рассказ, хотя Пётр Симеонович говорил, путаясь в словах и всё сильнее раскачиваясь.

— Всё они, твари, понимают, — подытожил он и сплюнул на бетонный пол беседки красную, точно кровь, слюну, — побольше нашего.

Когда я в тот день добрался до общежития, уже начинало темнеть. Пётр Симеонович совсем раскис, плохо держался на ногах, и мне пришлось проводить его до жилья. Он вместе с Савой снимал комнату с отдельным входом в старой части города. Я стащил с него тяжёлый плащ и сапоги, уложил на кровать поверх одеяла и ушёл, защёлкнув дверной замок и затворив калитку.

А в общежитии меня ждал растревоженный Вилли.

— Тебя завтра вызывают к Медузе! — огорошил он меня с порога. — Будут решать.

Если честно, это здорово напугало. Они запросто могут вытурить меня домой и в школу ещё написать о том, какой я бестолковый хулиган. То-то в школе, где у меня репутация заучки и любимчика учителей, удивятся!

— Цейхман тоже вызывают? — спросил я у Вилли мрачно. Было бы логично — она ведь тоже распорядок нарушила, влезла, куда ей не положено…

— Не знаю, — ответил он. — Маша в последние дни с нами почти не разговаривает. Она, знаешь, чувствует вину, по ней это заметно.