Я с трудом заставил себя оторваться. Мама считает, что у меня чересчур богатое воображение, — так и тут мне привиделась какая-то детективная история, какой-то загадочный поворот в судьбе жестокого зверя, который вдруг стал ручным. Но Алёна ждала, поэтому я закрыл папку с картой гризли и пошёл за ней.

<p>Глава 4. Маша</p>

Алёна привела меня в бокс с собакой. Чёрный лабрадор в аниме прыгал и вертелся вокруг Вилли, который в руке, вытянутой над головой, держал жёлтый мячик. Здесь же, прислонясь к стене, стоял Пётр Симеонович и улыбался.

— Ах, Чарли, — сказала Алёна, войдя, — какой ты умница, какой молодец.

Лабрадор бросился к ней, едва увидев, и уткнулся лобастой головой ей в колени.

— Давай, давай покажем Ёжику, что мы умеем!

Алёна села на кушетку, а пёс встал перед ней, виляя хвостом.

— Смотри, Ёжик. Чарли, сидеть!

Пёс тут же уселся, радостно улыбаясь всей зубастой пастью.

— Чарли, дай лапу!

Пёс с готовностью подал лапу Алёне.

— Умница, какой ты умница!

— Он правда очень сообразительный, — сказал Вилли. — Это просто фокусы, но мне кажется, он умнее обычной собаки. Особенно в гомункуле. Давайте покажем, Алёна Алексеевна.

Алёна кивнула и скомандовала псу:

— Давай, Чарли — человек.

Собака немедленно начала переход, так что я поспешно отвернулся. Алёна и Вилли сделали то же, но я заметил, что Пётр Симеонович и не думал отворачиваться, напротив, смотрел как-то особенно заинтересованно.

— Умница, — сказала Алёна, и я снова посмотрел на собаку.

Правда, теперь это уже была не совсем собака. Гомункул Чарли был невысокого роста, чуть пониже меня, имел густой чёрный волосяной покров и довольно жилистое, вполне пропорциональное сложение. Но самое удивительное, конечно, были его глаза. Большие, очень тёмные, опушённые густыми ресницами. Такие глаза рисовали на старых иконах, я видел в Третьяковке…

Он стоял и смотрел на нас совершенно осмысленно, легко и как-то печально улыбаясь.

Алёна достала из кармана халата пакет с арахисом.

— Чарли, — сказала она собаке, — хочешь орешек?

Чарли встрепенулся, широко улыбнулся, показав ровный ряд белых зубов, в два ловких движения — нечто среднее между человеческими шагами и прыжками собаки — оказался рядом с Алёной и попытался слизнуть угощение с её ладони. Но она быстро сомкнула пальцы.

— Нет, — сказала она, — возьми руками.

Тот выпрямился, внимательно посмотрел на неё, на снова раскрывшуюся ладонь и лежащий там орех. Потом деликатно и немного торжественно занёс руку, взял орешек и быстро отправил его в рот.

— Молодец, Чарли, умница, — похвалила его Алёна и ласково потрепала по плечу. — Давай-ка ещё покажем Ёжику, что умеем. Чар-ли, Чар-ли, — повторила она, отчётливо артикулируя.

— Смотри на его морду, — подсказал мне Вилли вполголоса.

Чарли не сводил глаз с губ Алёны, а его собственные губы дрожали. Но вот, преодолевая сопротивление мышц, из его рта вырвалось глухое, но раскатистое и довольно отчётливое:

— Хххаррр-ллллии.

— Ого! — Я не смог удержаться от удивлённого возгласа.

— Чисто человек! — поддержал меня Пётр Симеонович.

— Молодец, молодец, Чарлуша, умница! — Алёна захлопала в ладоши от радости.

Чарли улыбался во весь рот и даже подпрыгивал немного от возбуждения. Наверняка, подумалось мне, его анима сейчас неистово вертела бы хвостом.

И тут Чарли, как видно не в силах больше сдерживаться, подскочил к Алёне, грохнулся перед ней на колени, схватил её руку и приник губами, точно раб, целующий руку хозяйке.

Алёна ахнула и вырвалась.

Пётр Симеонович в одну секунду подбежал к Чарли, грубо схватил его за плечо, вывернул руку болевым приёмом. Бедняга согнулся и заскулил.

— Нет, нет, отпустите его, он не сделал ничего плохого! — воскликнула Алёна.

Пётр Симеонович послушался не сразу, но потом всё-таки ослабил хватку.

— Я по инструкции, док, — сказал он.

Он отпустил Чарли, тот скрючился у кушетки.

— Наверное, это прежняя хозяйка его научила, — сказал я, — я в карте у него прочитал — у него была хозяйка, одинокая женщина, она умерла, а больше с ним никому не захотелось возиться.

Алёна опустилась на кушетку и погладила Чарли по спине.

— Идите, мальчики, — сказала она устало. — Рабочий день закончен.

Через три дня, было воскресенье, я сидел на подоконнике в коридоре общежития, засунув нос в смарт. Всё это время я безуспешно пытался разгадать записи в карте гризли: перевёл все слова, вызубрил тонну научных терминов, но так и не понял, по какой такой странной причине его то приговаривали к выбраковке, то отправляли в научные центры и писали, какой он сообразительный и добрый. Мне зверь вовсе не казался добрым — мой трусоватый организм сопротивлялся, когда я по какой-то надобности входил в его бокс. Правда, во время дежурства Савы в третьем блоке зверь почти всегда был или пристёгнут к кушетке за руки, или вовсе распластан и зафиксирован на ней, потому что Сава утверждал, что тот сопротивляется, скалится и угрожает. Пётр Симеонович был помягче…