Читаем Самая длинная ночь полностью

(Выглядывает в окно.) Ты что же это на рожон лезешь, Онищенко? Я тебе что приказал?

Снизу отвечают что-то не слишком почтительное.

Я тебе за такие слова… Вернемся в полк — рапорт подам! Вышли дозорных на Малинский тракт. Коней не расседлывать. Час отдыха, и уноси ноги. Смотри у меня!

В о р о н и н (после паузы). Ах, Голиков, Голиков, вы были таким милым мальчиком: веселым, шаловливым, не по годам развитым. Помню, как вы играли старика садовника в наивной детской сказке «Среди цветов» с трубкой в зубах, с бородой из мочалы…

А р к а д и й. Время пришло такое, Александр Васильевич, отчаянное время. Нужно переделать мир!

В о р о н и н. Совсем пустяк — переделать мир… (Прихрамывая, подошел к столу, сел.)

А р к а д и й (бросился к нему). Вам нужна помощь? Простите же меня, простите! Увидел, обрадовался, забыл спросить. Что вы здесь делаете? Как попали в Андреевичи?

В о р о н и н. Длинная история. Давно из Арзамаса?

А р к а д и й. С января.

В о р о н и н. И что же, матушка вас сама благословила?

А р к а д и й. Ну, не совсем благословила…

В о р о н и н. «Разыскивается мальчик с родинкой над правым глазом и шрамом за ухом»?

А р к а д и й. Вроде этого.

В о р о н и н. Значит, на этот раз удалось удрать подальше Нижнего?

А р к а д и й. Подрос, и опыта стало больше.

В о р о н и н. Что там в Арзамасе?

А р к а д и й. Все тридцать шесть церквей на месте, обыватели по-прежнему полощут в прудах белье, пожарный колокол на каланче отбивает время. Но уже и в наш богоспасаемый городишко стали проникать новые веяния. В училище заправляет ученический комитет. Кадеты наши чуть не полопались от злости, мы им поприжали хвосты. Часто вспоминали вас, жалели, что уехали. Вы-то уж наверняка были бы с нами. Вы один среди наших учителей умели понимать и поддерживать молодежь. Вы были нашим любимым учителем. Единственным любимым. Есть и ваша заслуга в том, что почти все наши хлопцы сразу же вступили в РКСМ: Нестроев, Каленовский, Гольдин, Терепыгин…

В о р о н и н. А Цыбышев? Он учился не в вашем, в седьмом классе. Вы не знаете о его судьбе?

А р к а д и й. Петя погиб. Умер от ран.

В о р о н и н. Он был в Красной Армии?

А р к а д и й. Конечно. Он был коммунистом.

В о р о н и н. Это был очень одаренный юноша… (После паузы.) Семнадцать лет я вдалбливал в головы своим ученикам, что Великая Российская империя вечна и непобедима, и почти все они стали ее разрушителями. Ирония судьбы.

А р к а д и й. Не горюйте, Александр Васильевич, мы сделаем для вас новую историю! И начинаться она будет так: «В октябре тысяча девятьсот семнадцатого года Великая Российская империя была побеждена и завоевана людьми, приобретшими начало и конец пути, который связал в одно целое Европу, и Азию, и весь мир!»

В о р о н и н. Ах, Голиков, Голиков, вы ужасающе молоды… Беретесь переделывать жизнь, но что вы знаете о жизни? Решаете судьбы людей, но что вы знаете о людях? Считаете себя марксистами, но вы не читали ни Маркса, ни Ленина, ни Плеханова.

А р к а д и й. Это верно, я не читал Плеханова, Александр Васильевич, но я часто по ночам смотрю на небо и вижу, что все оно усыпано пятиконечными звездочками.

В о р о н и н. Это мираж, Голиков, фата-моргана, игра больного воображения. Звезды имеют форму шара, круглого раскаленного шара. Вы больны, Голиков. Вся Россия больна! Только больной народ может позволить, чтобы им командовали пятнадцатилетние мальчишки. Впрочем, нам некого винить — мы, русские либералы, сами немало способствовали распространению этой заразы, сами насаждали ее.

Пауза.

А р к а д и й. Так что же вы все-таки делали в Андреевичах, Александр Васильевич? Зачем прятались?

В о р о н и н. Вот мы и подошли к концу нашего разговора. Курите, Голиков? Табак есть?

Аркадий молча протянул кисет. Оба закурили.

(Усмехнулся. Затянулся крепко.) Не успел удрать. Кавалерист я скверный, вскочил на неоседланную лошадь… ну и вылетел головой вниз в оврагах.

А р к а д и й. Зачем же было удирать, если совесть у вас чиста перед Советской властью?

В о р о н и н. А кто вам сказал, что совесть у меня чиста? Я служу при штабе генерала Соколовского. Слыхали, должно быть, о капитане Ковалеве?

А р к а д и й. Вы… (И умолк.)

В о р о н и н. Да, Ковалев — это я.

А р к а д и й. Шутите, Александр Васильевич…

В о р о н и н. Какие уж тут шутки. (Оторвал подкладку от фуражки, вынул документ, подал Аркадию.) Девичья фамилия матери. Упокой, господи, душу ее! Если бы на вашем месте был кто-либо другой, я бы так легко не признался в этом, я бы стал лгать. Вышел бы из этой передряги менее рискованным способом, но вам… Нет! Как бы вы ни пыжились, для меня вы все равно останетесь мальчишкой, учеником, которого я год назад спас от исключения из училища.

Пауза.

А беретесь переделывать мир… Прощайте, Голиков! (Уходит.)

Пауза.