Читаем Самая длинная ночь полностью

(Вынул тетрадку в клеенчатом переплете, карандаш, делает записи.)

С ы н. Папа, спой еще какую-нибудь солдатскую.

Г а й д а р. Хорошо. Слушай. (Отложил тетрадь, карандаш, поет.)

С ы н. Папа, это хорошая песня, но ведь это же не солдатская.

Г а й д а р. Как не солдатская? (Широким жестом обвел вокруг.) Горы. Сумерки. Идет отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов, винтовка, патроны… А там, на перевале, — белые. «Погодите, — говорит командир, — еще немного, дойдем, собьем… тогда и отдохнем. Кто до утра, а кто и навеки…» Как не солдатская? Очень даже солдатская.

С ы н. У тебя все песни солдатские — и «Березонька» солдатская, и «Жаворонок» солдатская, и «Заводы, вставайте» солдатская. Какая же не солдатская?

Г а й д а р. Плохая — та не солдатская. Вот эта, например:

С ы н. А эта? (Поет, подражая псевдонародной манере эстрадных исполнителей.)

Г а й д а р (скривился, как от зубной боли). Не-ет, это не солдатская.

С ы н. А как ты узнаешь, солдатская или не солдатская?

Г а й д а р. Это просто: если хочется запеть на воле, когда над головой небо, под ногами дорога, а впереди славная цель, — значит, солдатская. Солдатские песни простые, мужественные, честные, как сама солдатская жизнь. Понял, мой маленький командир?

С ы н. Понял, папа. Крепкие?

Г а й д а р. Так. Крепкие. (Снова взял в руки карандаш, тетрадку. Пишет.)

С ы н. Про что ты пишешь?

Г а й д а р. Про то, как сломался наш автобус, как пошли мы с тобой пешком, как ты попросил меня запеть солдатскую песню, а я запел «Горные вершины». И что ты мне на это сказал, и что я ответил. Пригодится в работе. (Пишет.)

С ы н. Папа, а почему ты писатель?

Г а й д а р. Писатель — это работа. Каждый должен в поте лица добывать трудовую копейку. Нужно оправдывать свое существование перед людьми, зверями, перед разными воробей-птицами, соловей-птахами, перед рыбой-карась, линь, голавль, лещ, плотва, окунь. А перед глупым ершом и злобной щукой оправдываться мне ни к чему.

С ы н. Ты все шутишь, а я серьезно. Почему другие — инженеры, или машинисты, или кондукторы в автобусе, а ты писатель? Откуда ты узнал, что ты не кондуктор, а писатель?

Г а й д а р. Серьезно?

С ы н. Гей-гей!

Г а й д а р. Ну, если гей-гей… (Заговорщически оглянулся по сторонам, понизил голос.) Вовсе я не писатель.

С ы н. А кто же ты тогда?

Г а й д а р. Солдат.

С ы н. Ну, солдатом ты когда был, еще в гражданскую.

Г а й д а р (упрямо). Я и теперь солдат. Вовсе не писатель, а солдат.

С ы н. Зачем же ты пишешь книжки, если ты не писатель, а солдат?

Г а й д а р. Затем, что было мне дано такое секретное задание.

С ы н. Кем дано?

Г а й д а р. А вот слушай. Только никому. Слово?

С ы н. Гей-гей!

Г а й д а р. Как ты знаешь, был я в девятнадцатом году сильно ранен. Выздоровел. Да, видно, не совсем. В двадцать третьем заклевала меня медицина вчистую. И пошел я жаловаться на нее Михаилу Васильевичу Фрунзе. Прошу, чтоб оставили в строю. «Помогите, говорю, товарищ Фрунзе, отстал от своего отряда!» А он выслушал и говорит: «Нет, говорит, Голиков, хитрый человек, в строю я тебя оставить не могу. Будет тебе от меня особое секретное задание, особый приказ. Вот тебе, говорит, другое имя: Гайдар. Замаскируйся, хитрый человек, этим именем и притворись детским писателем. Воспитывай для Советской страны краснозвездную гвардию. Был ты, говорит, комполка, а теперь доверяю я тебе целую армию, которой еще придется принять на себя грозные удары врага. Принимаешь армию, Гайдар?» Ну я, понятное дело, по стойке «смирно» и чеканю: «Принимаю, товарищ заместитель председателя Реввоенсовета». А ты говоришь — писатель…

С ы н. Ой, что-то не верится…

Г а й д а р. Да у меня справка дома есть. Вернемся — покажу. С печатью, штампом, как полагается… Управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Часть по службе высшего комсостава. Семнадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать третьего года. А внизу подпись: «Фрунзе».

С ы н. И про секретное задание там написано?

Г а й д а р. Гей-гей! Кто же в справках про секретные задания пишет? На то они и секретные. (Надевает мешок.) Пошли?