В это время в городских партийных структурах в связи с одной уголовной историей происходили некоторые пертурбации. Арестовали главного врача туберкулезного диспансера, выдававшую фальшивые справки о болезни, на основании которых липовым туберкулезникам город выделял квартиры. Во время следствия обнаружилось, что следы ожидаемо ведут к руководству города, в частности, к первому секретарю горкома КПСС. В этот интересный момент врач, здоровая женщина средних лет, скоропостижно скончалась в камере следственного изолятора, и следствие заглохло. По городу поползли нехорошие слухи. Секретаря горкома, известного городу оргиями, которые он устраивал в одной из городских гостиниц, спешно перевели в Полтаву в Облсовпроф, а через некоторое время забрали в Москву, кажется, в ВЦСПС. Видимо, перемещения наверху и породили некоторые надежды заводского партийного вождя.

Мне пришлось объяснять этому деятелю истинную ситуацию с реальными возможностями завода, и, зная, что я вхож к министру, который кавалерийские набеги не одобряет, он утих, и конфликт был исчерпан.

– Ну, спасибо, – сказал мне Малов, – наконец я смогу согласовать с ними командировку Миронова в Югославию. Мы там заказали штампы.

Миронов был заместителем главного технолога и очень приятным человеком, который даже внешне отличался от простоватой заводской публики.

– Он, конечно, интеллигент, – продолжал Малов, произнося это слово с непередаваемой интонацией брезгливости, – но грамотный специалист. Партком ведь все не устраивает: еврея нельзя, беспартийного нельзя.

Малов был прекрасный технический директор и весьма толковый инженер, происходил, между прочим, как и Романюк, из крестьянской среды, но в отличие от Романюка, несмотря на образование и занимаемый пост, свой природный менталитет не изменил и интеллигентов не жаловал. Поэтому мои отношения с ним были деловые, корректные, но не более того.

Оставив Марину в заводском пансионате на берегу реки Псел, где мы остановились, я взял Севу на завод, чтобы показать ему, как делаются автомобили. Мне казалось, что рождение автомобиля, впечатляющее зрелище главного конвейера, где на первую позицию ставится рама, которая постепенно обрастает узлами, и через час с небольшим на финише с конвейера сходит своим ходом готовый грузовик, должно быть интересным десятилетнему мальчику. Однако я ошибся, Сева остался абсолютно равнодушным, и я окончательно понял, что инженером ему не быть.

Из цеха мы с Севой пошли в директорскую столовую, где пообедали вместе с Маловым. Эта столовая находилась в отдельном здании и по советской традиции обслуживала только большое начальство, к которому относились директор со своими заместителями, заводской треугольник, то есть секретари парткома и комитета комсомола и председатель профсоюза, а также так называемые черные полковники, то есть несколько полковников-военпредов, принимавших продукцию, отправлявшуюся в войска. Свое прозвище они получили благодаря черным петлицам и черным околышам на фуражках, а также по аналогии с названием военной хунты, еще недавно правившей в Греции. В этой столовой, где было четыре столика, шестнадцать мест, готовили на пятнадцать – двадцать человек, поэтому в самые худшие времена там все было вкусно, как в хорошем ресторане, но по символическим ценам. Некоторые гости, в том числе и я, тоже могли там столоваться, но я большей частью ходил обедать в рабочие столовые вместе со специалистами завода, с которыми работал в момент, когда наступал обеденный перерыв.

Много позже я имел возможность познакомиться с этой стороной заводского быта в демократических странах. В Германии во время посещения одного из заводов фирмы «Крупп» меня и моих коллег дирекция завода пригласила на обед. Мы обедали в одно и то же время вместе с заводским персоналом в общей столовой, хотя и в нише, где стол был покрыт белой скатертью; нас обслуживала официантка и в честь гостей к обеду подали бутылку белого столового вина. Но меню обеда дирекции и персонала было одинаковым.

Афалины в отставке