Сегодня многим этого не понять, а в те годы эмиграция рассматривалась как измена социалистической родине. Коровин, главный инженер управления, которому подчинялся институт, на всех углах кричал, что Устинов, жену которого звали Фаина, потворствует евреям, потому что его жена этой же нации. Устинов был просто порядочным человеком, никаких родственных связей с евреями не имел, а Коровин был садистом по натуре, всегда готовым нагадить людям. Ранее он был вторым секретарем Ярославского горкома КПСС и в результате многочисленных жалоб трудящихся был разжалован в главные инженеры проектов нашего Ярославского филиала, то есть просто низвергнут с Олимпа, но потом всплыл в министерстве, имея, видимо, соответствующие связи. Под его нажимом Дрезельсу, который имел какую-то начальную форму допуска, запретили выезд из страны. Он был довольно симпатичным человеком, в институте к нему неплохо относились, и на открытом партийном собрании, где его исключали из КПСС, одна доброжелательная сотрудница простодушно спросила:

– Ну, Александр Исаакович, ну зачем вы уезжаете? Ну что, там так уж хорошо? Ну, скажите, мы тогда все туда поедем.

На секретаря партбюро было жалко смотреть. Он был хороший товарищ, и я после собрания выразил ему соболезнование.

Хороша ли страна Болгария?

Это событие косвенно отразилось и на мне. После смерти Гали исчезли нити, привязывающие нас неразрывно к Москве. В это время создавалось совместное советско-болгарское бюро для руководства развитием большого производства электропогрузчиков «Балканкар», и министр Поляков назначил меня заместителем начальника бюро. Бюро создавалось в Болгарии, в городе Пловдив, и начальник был, естественно, болгарин. Я должен был поехать туда на два года с семьей. Марина после недолгих колебаний согласилась оставить работу в институте, хотя был риск, что преподавательская должность за ней не сохранится.

В годы советской власти работа за рубежом была предметом мечтаний многих людей. Даже кратковременная командировка за границу благотворно сказывалась на кошельке, что уж говорить о длительной работе. Это был 1980 год, когда даже в Москве стало намного хуже со снабжением, и одна возможность отдохнуть от бесконечных очередей уже была привлекательной. Для некоторых людей, правда, очереди имели и положительную сторону, создавая видимость алиби. Один из моих знакомых довольно регулярно после работы стоял в очередях за яйцами, которые, как он говорил жене, неизменно кончались перед самым носом. Мне алиби не требовалось, поэтому избавиться от очередей хотя бы и на короткое время было заманчиво.

В Москве теперь нас ничто не удерживало, время для отъезда было подходящее: первая очередь Заинского завода своевременно вошла в строй, работ по этому проекту оставалось не очень много. Параллельно с этим я уже несколько лет руководил проектом реконструкции Кременчугского автозавода. Деньги заводу выделялись скупо, главная забота была – согласовать в Госплане новое ТЭО, то есть технико-экономическое обоснование реконструкции, разработанное под моим руководством. С дирекцией этого большого завода у меня тоже сложились хорошие отношения, что неожиданно обернулось неприятностью. Директор завода, узнав о моем предстоящем отъезде и передаче проекта другому руководителю, воспротивился этому, не желая доверить эту тонкую работу с Госпланом, требующую знаний и определенного дипломатического искусства, неизвестному ему человеку. Директора больших заводов составляли кадровый резерв для занятия должностей руководителей министерства, поэтому ссориться с ними было опасно. Разумеется, это было понятно Коровину, человеку, для которого чинопочитание было главной доблестью и который к любому начальству относился весьма трепетно; я хорошо помню его согнутую спину перед начальником одного из управлений Госстроя СССР, который был несколько выше его в чиновной иерархии. Несмотря на то, что мое новое назначение было с ним предварительно согласовано, он стал ходить к министру, предлагая заменить меня в Болгарии другим человеком. Министр свои приказы отменять не любил и, как мне говорил его помощник, сдался только на четвертый раз, когда Коровин, сославшись на историю с Дрезельсом, сказал, подчеркнув мою еврейскую фамилию, что в этой ситуации парторганизация и коллектив института позицию руководства министерства не поймут. Ссориться с партией даже министру было ни к чему, и приказ был отменен.

Изречение вольтеровского Панглосса и в этот раз оказалось справедливым. Через два года выяснилось, что финансирование нового проекта странами СЭВ не состоялось, совместная работа с болгарами была безрезультатной, и, таким образом, проведенные в Болгарии годы можно было бы считать потерянным временем, которое, кроме неплохого заработка и житейских впечатлений, ничем интересным мою жизнь не наполнило бы.