Читаем Сабанеев мост полностью

Она, конечно, была не права. Товарищ Соломенцев все же был в этот момент кандидатом в члены политбюро, то есть входил в высшее руководство страны, и речные струи, омывающие его заслуженное, идеологически чистое тело, не могли заразиться чуждыми нашему обществу микробами.

На купальнике дамы знаков различия не было, но зная, что в Жуковке живут разные влиятельные люди, осторожный лейтенант не стал вступать в политический диспут, ограничился устным замечанием и удалился.

Жизнь на природе немного продлила Паве жизнь. Он умер через год в больнице ночью среди чужих людей, в успокоение нам рассказали, что врач был с ним до последней минуты.

Галя осталась одна и соединиться с нами не захотела, желая сохранить независимость. К этому времени она уже несколько лет не служила в Театре Образцова, организовав кукольный театр-студию в Доме пионеров. У нее оказался незаурядный педагогический талант, и студия была довольно успешной, а студийцы, девочки и мальчики, вырастая, Галю не забывали, приходили в гости и писали замечательные письма. Одна из ее учениц, Саша Горбунова, выросла в профессиональную актрису и уже много лет играет на сцене Театра Образцова.

Галя перестала работать, когда ей исполнилось семьдесят пять лет, и скончалась, немного не дожив до семидесяти девяти, от миэломной болезни, приковавшей ее к постели в последний год жизни. Незадолго до ухода она сказала Марине:

– Никогда не думала, что ты будешь так преданно за мною ухаживать.

Это было предсмертное покаяние за долгие годы недоброжелательства.

Смерть наступила в первый день лета; собиралась гроза, внезапный резкий порыв ветра с грохотом распахнул окно, и раскат грома, как посмертный салют, заглушил последний вздох моей приемной мамы.

К этому времени матери Марины уже не было в живых, а ее отец, которого покойная жена избаловала обожанием, оставшись один и будучи еще крепким, не очень старым человеком, стал искать себе новую спутницу жизни. Но квартира, дача и деньги возбуждают не обожание или хотя бы привязанность, а совершенно иные чувства. Поэтому эти поиски нового счастья имели трагикомический характер, а новые союзы были кратковременны.

Одна из дам по имени Туся поселилась у Александра Александровича со своим попугаем, жутким матерщинником. Непонятно было, как в этой маленькой головке уместился весь богатейший корпус русского мата, выученный, очевидно, в предшествующих браках. Интересно, что Петя, как попугай себя называл, комментировал домашние события с помощью этой колоритной лексики на удивление удачно и к месту.

– Куда пошла, блядь хорошая? – нахально кричал он Тусе, когда она выходила из комнаты.

Младший брат Марины Толя из балованного, вертлявого пацанчика вырос в рано облысевшего молодого человека со страшными черными усами. Он с трудом окончил технологический факультет института, где Марина преподавала и тащила его за уши, и теперь заведовал швейным ателье. Когда я однажды сказал ему, что не следовало уносить из ателье домой линолеум, закупленный для ремонта помещения, он ответил мне гениальной фразой, кратко выразившей универсальную философию, годную для всех времен:

– А зачем тогда становиться начальником?

Понятно, что и отец, и брат Марины не были для нас близкими людьми, и теперь наша семья представляла собой маленький островок в человеческом океане.

В семидесятых годах в железном занавесе появились трещинки, были достигнуты соглашения с западными странами, позволившие ослабить международную напряженность, власти начали понемногу выпускать евреев в эмиграцию. Применительно к себе я такую возможность всерьез не рассматривал никогда. К концу семидесятых я был довольно успешным человеком, деятельность, которой я занимался, была мне интересной, я пользовался уважением в профессиональной среде, и начинать жизнь заново на чужбине желания не имел. Несколько незаметных сотрудников нашего института эмигрировали, это произошло довольно тихо, скандал разгорелся, лишь когда в эмиграцию собрался один из главных инженеров проектов Саша Дрезельс. Незадолго до его заявления о выезде министр, будучи недоволен состоянием проекта, которым Дрезельс руководил, поручил директору института Устинову освободить его от должности. Дрезельс был не слишком виноват, и Устинов упросил Полякова дать ему шанс. Решение об эмиграции принимается не спонтанно. Чтобы не ставить под удар директора, Дрезельс должен был воспользоваться случаем и уйти из поля зрения министерства на небольшую должность, однако он этим пренебрег, скрыл свои намерения, и защитивший его Устинов имел массу неприятностей.