Читаем С Евангелием полностью

Диакон Максим вспыхнул. Очень уж дядя метко сказал, будто в глаз иглой кольнул.

— Знаете, дядя, — сказал желчно диакон, — вы очень далеко отстали от жизни. Вы — фанатик узкий и эгоист. Вы не хотите видеть реальных запросов жизни. Жизнь идет неумолимо вперед, а вы хотите удержать ее движение и цепляетесь за старые обычаи Церкви.

Отец Григорий не обиделся… Он посмотрел ясными глазами на племянника, потом задумчиво, но как-то торжественно сказал:

— Всякое дерево, которое не насадил Отец Небесный, ИСКОРЕНИТСЯ! (Евангелие).

— Посмотрим! — резко ответил племянник.

— Именно так! — тихо сказал дядя.

Эта беседа сильно задела Максима. Он решил мнение дяди передать своему другу по обновленчеству архимандриту Поликарпу.

Тот поставил Максиму выбор: одно из двух — или дядя, или три тысячи рублей.

Конечно, диакон Максим, как идеальный обновленец, выбрал последнее. Он написал на своего родного дядю вескую клевету, вплоть до того, что будто отец Григорий Иванов — бывший дезертир Красной Армии, что он работал с белыми, за одно и много небывалого написал племянничек на своего дядю.

Когда отец Григорий узнал обо всем этом, он нисколько не смутился. Хотя ему и жалко было оставлять свою старушку Анну Петровну, однако он и ее поручил воле Божией.

Прощаясь с своим племянником диаконом Максимом (его возвели уже в протоиереи), отец Григорий сказал ему: “Ну, прощай, мой родной, да помни, что у тебя никогда не было дяди, тридцать серебренников для тебя дороже Самого Христа”.

Нет! Отец Григорий больше не вернулся в свой приход… Зато дело его восторжествовало. И хотя его племянничек Максим и достиг епископского сана, но сидеть на кафедре архиерейской ему не довелось. Очень уж наш русский народ чуткий, особенно эти бабы — фанатички. Устроили же они епископу Максиму встречу.

Когда он, высоко подняв свою головушку, шествовал на первую архиерейскую службу, кто-то в толпе подставил ему ножку… “Епископ Максим” был грузный телом, он упал как пласт на чугунный церковный пол, ударился головой и долго не мог подняться. Потом он три месяца лежал в больнице, все бредил и говорил одно и то же: “Дядя, дядя, где ты, мой дядя?”

А сей православный архипастырь сидел в каменной клетке. Попал в нее он по дружеской услуге. Его церковный начальник митрополит Варлаам давным-давно замечал за ним нечто “старое”. Ну, например, преосвященный Симон очень почтенно относился к патриарху Тихону; затем он отрицал все новое, не традиционное в церкви, и очень горячо отвергал женатый епископат.

Однажды митрополит Варлаам прямо спросил преосвященного Симона:

— Вы очень не любите обновленцев?

— Очень! — ответил тот просто.

— А они вас как?

— Думаю, что вдвое ненавидят!

— И вы не намерены менять свою позицию?

— Не намерен.

— А не думаете, что вы останетесь одни?

— Думаю.

— А как же тогда? Ваше дело проиграно будет!

— Нет!

— Как же нет. Видите, православных храмов осталось всего десять процентов.

— При святом Григории Богослове их было всего один процент.

— Э, братец, вон вы какой! — сказал митрополит Варлаам и как-то подозрительно и недружелюбно посмотрел на архиепископа Симона. На этот раз разговор был окончен. Но он возобновился через пять лет. Преосвященный Симон сидел в каменной клетке. Многое он передумал за эти долгие пять лет заключения. Много претерпел скорбей и злостраданий.

Одно в нем оставалось прежним — отношение к обновленцам. Преосвященный слышал, что лидеры “живой церкви” хозяйничают вовсю. Что они взяли почти всю церковную власть в свои руки. Они безчинствуют, сажают своих собратьев-архиереев, клевещут и пишут доносы на кого только хотят. Им верят, их почитают. Такой неистовый произвол злодеев в рясах смущал преосвященного Симона. Он много молился о святой Православной русской церкви, много плакал о русских людях. В его сердце не было зла и ненависти к этим новым еретикам, но чувством жгучей жалости и сострадания томилась душа за простой русский народ и страдалицу Русскую церковь.

“Господи! — взывал святитель, плача ночью пред Богом, — да не погибнет русская церковь, да не пожрет сатана дорогой мне и милый русский народ… Господи! Матерь Божия! Святители Московские! Сергий Преподобный и все Святые!..”

В железную дверь камеры раздался угрожающий стук… Вопль в камере затихал, но слезы… горькие и обильные слезы долго еще омочали холодный пол подвала…

Но вот, однажды, часов в пять вечера дверь в камеру быстро отворилась. В нее вошел какой-то архиерей. Дверь за ним захлопнули, щелкнул замок. Преосвященный Симон видел, как новичок осторожно осматривался. Затем он медленно двинулся вглубь камеры, плохо ориентируясь в темноте.

— Ради Бога скажите, есть ли кто здесь? — прозвучал его дрожащий голос.

— Есть, — спокойно ответил преосвященный Симон.

Вошедший подошел ближе.

— Вы заключенный? — спросил он с волнением в голосе.

— Да.

— Давно здесь?

— Пять лет.

— А, простите, кто вы будете?

— Я — Архиепископ Симон Кедров.

Наступило минутное молчание.

— Вы кто будете такой? — в свою очередь спросил Владыка Симон пришедшего.

— Я… Я… Я… Митрополит Варлаам.