Читаем С.А.Р. полностью

Замшевая куртка медленно пропитывалась ее слезами, а я пропитывался ненавистью к Су — Дальмерену. Ничего не мог сказать — забыл все слова. Их куски застряли в горле, я безуспешно глотал и смотрел на серое небо аэровокзала. «Мне нужна любовь…» — мертвые, предательские слова, сухие и тяжелые как булыжники мостовой, не мои слова, ничьи слова. Кена обещала звонить, приехать, как только оформится работником миссии, в Сит — Хольмен и найти меня — обязательно найти. Я кивал головой — все это ни к чему. Понимал, что она говорит все это из жалости — даже не из жалости ко мне. Из жалости к себе самой. На прощанье она протянула руку — маленькую, розовую, сильную ладонь. Я хотел сжать ее, опутать ожесточенными пальцами, поработить, врасти своей обезумевшей плотью и оставить здесь, в международном аэропорту Содружества, оставить навсегда… Пальцы выпустили ее, я упустил ее, и она улетела в свой Дальмерен. Первые месяцы она писала — рассказывала о новой миссии, про глупых аборигенов, толком не понимающих, что такое «история» и зачем она нужна. О поселках колонистов, затерянных в Западных лесах. Про мелочные несообразности между Колониальным Советом и руководством Западного филиала Школы. И, конечно же, она писала о вечерах, что проводили мы в кафе. Улица Скульпторов. Ночи в кварталах Больших Ветров… Я не верил ей, я не верил себе, ждал, когда этот затянувшийся фарс закончится, когда письма исчезнут из моей жизни. Когда я перестану писать письма… Потом я даже поверил, что ничего еще не потеряно — глупо поверил, напился и проспал предварительный экзамен по историометрии. Было жарко, голова раскалывалась от выпитого вина. Варрен, старший магистр, преподаватель историометрии, недовольно морщился и грозился выгнать меня с курса — он называл меня «самым недисциплинированным студентом, которого знали стены этого учебного заведения». Он, конечно же, преувеличивал — эти стены знали многих любовников–неудачников. Я кивал головой, обещал все сдать осенью, солнце рассказывало стеклам всю правду — жестокую огненную правду последнего лета. На следующий день пришло письмо от Кены. Оно состояло из двух предложений — обещание приехать на мой выпуск и непростительный поцелуй, горький, как все поцелуи в письмах… Был выпуск нашего курса — она, конечно же, не приехала. Не приехала и тогда, когда я написал отчаянное письмо — на двадцати листах, самое длинное и путаное письмо в моей жизни. Последнее письмо, как потом оказалось… Когда его отправлял в почтовом отделении Четвертого городского района, я дрожал от несбывшихся надежд — но уже не надеялся. Потом началась зима, и пришло время новых слов: «Мне нужна карьера…» Больше писем я не получал. Больше писем я не писал. Письма ушли из моей жизни — как желтые осыпающиеся листья на тихих улочках Марегалля.