Читаем Русское полностью

– Выходит, тогда это не будет похоже на Запад.

– Да, правда. Россия никогда не уподобится Западу.

Сергей улыбнулся. Он не знал, прав его брат или нет, но радовался тому, что, по крайней мере, для его брата страдания и сомнения окончены. Дискуссия между теми, кто искал идеал на Западе, и теми, кто утверждал, что у России свой путь, несомненно, будет продолжаться. Может быть, эти две стороны так и не придут ни к какому компромиссу.

– Уже очень поздно, – взмолился он. – Пожалуйста, позволь мне отдохнуть!

И наконец он убедил Илью уйти, что тот сделал весьма неохотно.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Он поймал себя на том, что почему-то почти непрерывно думает об Ольге.

На маленькой поляне было совсем тихо. В лучах раннего солнца слабо поблескивала роса на невысоких курганах поблизости. Чуть дальше открывался вид на монастырь, колокол которого только что умолк.

Дуэлянты остались в рубашках. В воздухе ощущалась прохлада, и Сергей невольно поежился.

Карпенко с Мишей, оба очень бледные, зарядили пистолеты. Передали их дерущимся.

И все это время Мишу неотвязно преследовала мысль: «Я знаю, что это надо сделать. Это единственный способ выйти из положения с честью. Однако это безумие. Это происходит не наяву, не на самом деле».

Ни один звук почему-то не нарушал тишину, даже птичье пение, когда дуэлянты стали медленно сходиться. Слышался только слабый звук их шагов, приминающих короткую, сырую траву.

Они повернулись друг к другу лицом. Раздались два выстрела.

И оба секунданта с криком бросились к Сергею.

Неудивительно, что пуля попала ему прямо в сердце. С ранней молодости Пинегин слыл отличным стрелком, неизменно поражавшим цель. Далеко на юге, в приграничных крепостях, сослуживцы завидовали этой его славе: вот почему много лет тому назад Алексей предупреждал, что Пинегин – человек очень опасный.

Вернувшись днем в Русское и узнав горестную весть, Алексей не выдержал и заплакал. По его требованию Пинегин тотчас же уехал.

Однако самое неожиданное событие произошло вечером.

Письмо Сергей оставил Алексею очень простое, но трогательное. В нем он, во-первых, просил у Алексея прощения за всю боль, которую причинил семье. Сергей откровенно говорил о том, как трудно было ему простить брата за то, что тот подстроил его ссылку на Урал, но благодарил за сдержанность, проявленную им в последующие годы. А завершалось его письмо одной-единственной просьбой:

Однажды в своей жизни я причинил зло невинному – возможно, ты не согласишься со мною, потому что придерживаешься официальной точки зрения на крепостничество, – но я все же полагаю, что причинил невинному зло, безрассудно, по легкомыслию, выдав Савву Суворина и став причиной того, что его снова поймали. Знаю, тебе не в чем винить себя. Но меня терзают угрызения совести, и я ничего не могу с этим поделать.

Я знаю от нашей матери, что он предлагал тебе огромные деньги за свое освобождение. Если ты хоть сколько-то любишь меня, Алексей, прошу тебя принять их и отпустить Суворина на свободу.

Алексей дважды перечитал это письмо. Дважды он обратил внимание на коротенькую фразу: «Тебе не в чем винить себя» – и дважды грустно покачал головой, вспомнив о банкнотах, которые спрятал много лет тому назад.

Так и получилось, что в этот вечер, после десятилетий бесплодной борьбы, Савва Суворин, к своему удивлению, был вызван в барский дом, где Алексей с усталой улыбкой сказал ему:

– Суворин, я решил принять твое предложение. Теперь ты свободен.

1855

Севастополь. По временам Мише Боброву казалось, что все они останутся здесь навсегда.

«Нам нет исхода, – думал Миша, – как потерпевшим кораблекрушение на необитаемом острове. Однако есть ли хоть кто-нибудь из числа защитников города, хоть кто-нибудь из тех, кто сражается на этой безумной Крымской войне, – размышлял он, – кто находился бы в положении более странном, чем я? Ведь пока я пытаюсь выжить в Севастополе, – думал он, – мне почти неминуемо грозит смертный приговор, даже если я и сумею выбраться отсюда». Думая об абсурде и иронии судьбы, что выпала ему на долю, он едва ли не веселился. «Слава богу, – думал он, – у меня, по крайней мере, останется сын». Мальчик, названный Николаем, родился у него в прошлом году. Так или иначе, сейчас это было единственным его утешением.