Читаем Русское полностью

Перед ним лежало несколько писем. В одном он отказывался от покупки великолепной английской лошади, в другом – от роскошной кареты, которая ему на самом деле была вовсе не нужна. Но более важным являлось третье: длинное письмо, которое он только что дописал. Оно было адресовано профессору и заканчивалось так:

Возможно, в будущем я удостоюсь тех благословенных даров, которые, я знаю, можно черпать в незамутненном источнике нашего святого ордена, но должен признаться, высокочтимый наставник, что в настоящее время я не нахожу возможности пойти на те жертвы, которые Вы по праву от меня требуете, и потому, со всем уважением, покидаю орден, пока вновь не стану достойным нашего братства.

Он оставлял орден розенкрейцеров. На губах его играла ироничная усмешка. Это сэкономит больше того, что уходит на жизнь за год.

Только он запечатал письмо, как ему сообщили: у Татьяны начались схватки.

Прошел день, потом ночь. Тревожное, бесконечное утро. Роды все продолжались. Серый свет, проникавший в окна, окрашивал комнату в унылые тона.

За день до этого послали за повитухой-полячкой, вечером – за доктором-немцем. К середине дня они оба качали головами. С полудня в комнате роженицы присутствовал еще кое-кто. Крепостные из Русского, служившие в доме, все утро умоляли Александра впустить местную повивальную бабку. Они не верили городской повитухе, а на немецкого доктора и вовсе смотрели с молчаливым презрением. А эта была своя, русская, деревенская повитуха из деревушки Грязное. Теперь она сидела в уголке, делая то, с чего этим ничего не смыслящим горожанам следовало начать: повторяла странную мешанину из христианских молитв и языческих заговоров, без которых ни один ребенок в русских деревнях не мог появиться на свет. Александр взглянул на старуху и пожал плечами. Одному Богу известно, принесет ли она пользу, но уж точно не навредит, полагал он.

И вот доктор вывел Александра из комнаты. Лицо его было мрачным.

– Она не может разрешиться, – сказал ему врач. – Ребенок не выходит. Есть шанс, что я сумею спасти ребенка. Но мать…

– Не понимаю.

– Она может истечь кровью.

– Вы полагаете, она умрет?

– Возможно. Некоторые умирают, некоторые остаются в живых.

– Что мне делать?

– Ничего. Молиться.

Доктор вернулся к роженице, оставив Александра за дверью. Он пошел в свой маленький кабинет, стал механически перекладывать бумаги, затем попытался прочесть молитву, но лишь ощутил внутри пустоту. Помедлив немного, он двинулся обратно и вошел в спальню.

Увиденное потрясло его. Круглое лицо Татьяны осунулось и сделалось смертельно бледным, светлые волосы намокли от пота, а глаза расширились от ужаса. От схваток ее била дрожь.

– В любой момент, – шепнул доктор, – сосуды могут не выдержать.

Александр беспомощно смотрел на жену. Ужасно было чувствовать себя настолько никчемным. Он подошел и взял ее за руку. Она подняла на него взгляд и попыталась храбро улыбнуться. Он сжал ее руку. Она вздрогнула, поскольку схватки усилились, набрала в грудь воздуха, не сводя с него больших голубых глаз; и в этот момент он со стыдом понял, что остался ее единственной соломинкой. Он улыбнулся, стараясь в ее смертный час внушить, что любит ее. Что еще мог он сделать?

– Во мне твое дитя, – прошептала она.

Он сжал ее руку, но не в силах был говорить. Она была при смерти. И скорее всего, понимала это. Ей было страшно так, как еще никогда в жизни. Татьяна посмотрела на него испуганными глазами, в которых читалась мольба: «Даже если ты не можешь мне помочь, скажи хоть раз, что любишь меня».

Тогда-то, в начале четвертого часа того мартовского дня, Александр Бобров, не видя, на что еще можно поставить как в земном, так и в небесном царстве, заключил свою последнюю сделку с Господом.

«Милостивый Боже, пусть она и ребенок останутся жить, и я буду верен моей жене и расстанусь с Аделаидой де Ронвиль».

Это последняя карта, решил Александр, которую он мог разыграть.

1792

Нет более удивительного и волшебного времени в Санкт-Петербурге, чем начало лета, получившее название «белые ночи».

Ибо в этих северных широтах в период летнего солнцестояния бесконечный день не оставляет времени ночному мраку. Светло до самого позднего вечера и даже ночью, и лишь на какие-то полчаса ранним утром опускаются густые сумерки. Это волшебное время. Все словно вибрирует, мир кажется нереальным. Здания превращаются в тени, вода приобретает молочно-белый оттенок, и серая мгла над северным горизонтом светлеет через три часа после начала сумерек.

Белые ночи способны лишить человека покоя. Наверняка на столь безумные поступки Александра Боброва толкнул какой-то опасный магнетизм в атмосфере. Другого объяснения дать невозможно.