Читаем Русское полностью

После этого даже в маленьком монастыре в Русском такие уловки стали невозможны. Скрепя сердце настоятель подчинился новым правилам, и монахам было велено поступить так же. Власть есть власть. Собор проходил при участии царя. Всем пришлось подчиниться.

Кроме Грязного.

Хотя об этом никто не знал. Настоятель, если и догадывался, помалкивал. Никита Бобров, которому принадлежала деревня, ни о чем таком понятия не имел. Местные крестьяне знали, но кто с ними говорит?

Маленький приход в Грязном окормлял священник по имени Сила.

Был он человеком тихим. Его прадеда, попа Стефана, убил царь Иван, и с тех пор Сила в семье стал первым, кто принял священнический сан. Отец его был скромным торговцем в Русском.

Задумчивым лицом и серьезными голубыми глазами он походил на своего предка, но роста был среднего, а из-за несчастного случая в детстве прихрамывал. Не отличаясь внушительной внешностью, Сила заслужил уважение среди крестьян своей тихой, но пылкой решимостью.

Во время учения в Нижнем Новгороде Сила познакомился со священниками, которые выступали против реформ. В этом не было ничего удивительного: Нижний был не только крупным торговым центром, древний город, расположенный на месте слияния Волги и Оки, был чем-то вроде приграничной крепости. За Нижним Новгородом лежал обширный дикий край северо-восточных лесов. Здесь строились скиты, жили отшельники, настоящие простые русские люди, рубившие себе обиталища в самой глуши и предававшие и себя, и живот свой Господу.

Недалеко от Нижнего к тому же поселилась семья великого противника реформ Аввакума; и случилось так, что, служа там диаконом, Сила познакомился с родственницей неукротимого протопопа и женился на ней.

Человеком Сила был неученым. В Нижнем Новгороде он только овладел грамотой, и реформам, в отличие от настоятеля, противился не из-за книжной премудрости. Если оставить в стороне родственные связи жены, Сила вряд ли смог бы сказать, кто прав в витиеватом споре между ревнителями древнего благочестия и патриархом.

Тревога, охватившая Силу, коренилась куда глубже. Она была подсознательной. И касалась она глубинной сущности Церкви, да и самой Руси. Он чувствовал, что посягнули на самое ее сердце, осквернили душу, и это было делом рук иноземцев.

– На что царю понадобилось столько чужеземцев? – бывало спрашивал он. – Почто немцев ставят в воеводы? На что царь приглашает всяких искусников и разрешает боярам держать дома скоморошьи погудки?

И если поначалу многочисленные подробности церковного спора приводили Силу в замешательство, ко времени Большого собора, состоявшегося в 1666 году, у него не осталось сомнений, где обосновалась неправда.

– Сначала дозволили полякам и грекам осквернить литургию, а теперь чужеземцы до конца пагубу доведут, – с возмущением говорил он жене. А потом, понижая голос, сообщал и вовсе ужасную вещь: – Сам слышал, говорят, книги те жидами переведенные.

И своему маленькому приходу в Грязном священник втолковывал:

– Для нас, русских людей, честных христиан, детушки мои возлюбленные, единое важно. И то не мирское знание: ибо куда может завести нас мудрость мира сего и иноземное хитроумие? Только к большему греху. – И это был сильный ход, ибо что могут знать смиренные люди в сравнении со всеведущим Богом? – Наше дело – любовь да молитва. Благословенный дар святого и пламенного усердия в каждом из нас, чтоб послужить Богу с верою и благоговением, как указал нам Господь и все святые Его. Только это имеет значение. – И тут он произносил слово, которое в течение длительного времени было дорого сердцу всякого русского человека. – В благочестии должно нам проводить наши дни.

Благочестие – это и набожность, и пламенная ревность, и вера, и преданность. К правителю древней Московии всегда обращались: благочестивый царь. А для таких людей, как Сила, благочестие – это верность древнему учению, священной традиции. Для русских крестьян – это смиренная любовь и благоговейный страх Божий, который противопоставлялся гордому, рационалистичному, формализованному западному миру, куда пытались завлечь их власти. Благочестие – это мир иконы и топора.

И потому в Грязном службы по-прежнему шли по старинке: священник возглашал сугубую аллилуйю и совершал крестное знамение двумя перстами.

Это было опасно. Московские власти хотели добиться повиновения. Когда настоятель большого Соловецкого монастыря на северном Белом море запретил монахам служить литургию по-новому и даже молиться за царя, войска осадили упрямых мятежников и в конце концов все монахи были убиты.

Никто не знал, в скольких еще приходах не отказались от древних обычаев, но были основания полагать, что сопротивление нарастает. Некоторых раскольников, как Силу, волновал исключительно религиозный аспект, другие жаловались на большие подати, которые приходилось платить царю, и тяжелые условия жизни. Но каковы бы ни были причины, в народе зрело недовольство, и в Москве это понимали. Начались волнения.