Читаем Русский апокалипсис полностью

Чем больше ходишь по Стамбулу, чем явственнее в нем проступает Константинополь и наша матрица — Византия. Достаточно одной Софии. София — наверное, самый великий христианский храм в мире. Есть в Иерусалиме храм Гроба Господня — это жертвенный бестелесный камень веры, там философия попрания смерти смертью. Оттуда выходишь с пробитыми ладонями. София — это о рождении. Она — огромная матка христианства, матка русской соборности: по форме и содержанию. Вместе с тем, София познавательна, как планетарий. В ней можно читать лекции о мировом порядке. Из нее вышло все: земля, небо, представление о добре и зле. Если бы в мире была одна лишь София, мир был бы оправдан ее существованием.

Можно, правда, с ужасом сказать, что Софии как таковой нет. Вместо нее в Стамбуле существует государственное учреждение для туризма под названием мечеть Айя-София, за вход в которую берут деньги. Если бы Пушкина после «Бориса Годунова» именовали Ай-да-Пушкиным, это было бы менее обидно. К Софии приставили, как часовых, четыре ракетоподобных минарета и приказали ей служить исламу. На самом же деле София как матка переварила и часовых, и государственный туризм. Проступившие на ее стенах иконные изображения святых расскажут вам, откуда взялась Россия.

Парадокс в том, что все другие стамбульские мечети похожи на обращенную в ислам Софию (завораживающий экуменизм насилия), а это значит, что Стамбул с моря подобен космодрому с обязательной прогулкой прямо в небо. Такая уверенность в завтрашнем дне и оказалась помехой для турецкого будущего. В свою очередь, оттоманская роскошь (зовите ее просто оттоманкой), которой охотно дивятся туристы в Голубой мечети и в султанском дворце Топкапы с его гаремом на тысячу коек и арочным, с эстетическим привкусом влагалища, двориком для черных евнухов, для русского человека выглядит супер-Сандунами с секретными парилками для членов Политбюро. Слишком много кафеля с вензелями орнамента, который русская душа воспринимает как символ сантехники. В музеях вас ждут бриллианты с куриное яйцо и сабля самого Пророка, возле которой, сидя в скромной будке, постоянно поет, словно ноет, мулла, но вам уже трудно отделаться от банных ассоциаций. Лучше уйти из засиженных туристических мест в точки массовых удовольствий.

У меня была подходящая компания. В Стамбуле — вот новость — лучше быть богатым, чем бедным, или, по крайней мере, рядом с богатыми. Один мой друг пригласил меня посмотреть футбол. Гостиница на берегу пролива отличалась дорогими белыми халатами для бассейна и новой формой паркового творчества, рожденной в Японии: кози-скульптурой — всякими крупными зверюшками, сделанными из материала чистого умиления. Вокруг кружились крупные птицы турецкого бизнеса, неплохо понимающие по-французски. Впрочем, даже местные бомжи знают несколько французских слов. В Стамбуле я впервые в жизни был на великом футболе, срежиссированном по планам самого Создателя. Шестидесятитысячный стадион стонал, орал, выл и плакал, как один человек в средневековом застенке на дыбе удовольствия. До последнего дня перед матчем я был настроен беспощадно к болельщикам, которые, собравшись в соседнем гостиничном номере, кричали и, встретив пивной восход, блевали. Стамбул покрылся этими блевунами в шарфах, как сыпью. Но на стадионе я им все простил: игра Ливерпуля с Миланом была не менее драматична, чем Шекспир. Полиция вела себя так, словно она обучалась в Институте благородных девиц. Даже странно, что она не исполняла бальных танцев.

В западных мегаполисах кошки редко гуляют по улицам, а Стамбул — город кошек. Они не то чтобы голодные, но им нравится охотиться за добычей. Турки, как кошки, глазеют на европейских женщин. У каждого из них есть желание с ними спать. Некоторые русские девушки очень любят кошек. Все сходится к всеобщему удовольствию. В Стамбуле огромные площадки радости: на Босфоре дискотеки похожи на стадионы. Но есть и клубы с портретом Че Гевары, где вам тихо споют курдские песни. В совсем других клубах международные трансвеститы из Латинской Америки или соседних ближневосточных стран в малиновой полутьме положат вашу руку на свои холодные, как тундра, сиськи. Лучше, впрочем, сначала поесть местную рыбу в ресторане на воде, добравшись туда на катере, мимо буржуазных дворцов, спускающихся к проливу. Днем же можно пойти проветриться в совсем европейские кварталы с архитектурой модерна и отвлечься от восточной экзотики. В тишине на улице бутиков можно еще раз задаться вопросом: кто все же ближе к будущему, они или мы?

Черти: все-таки они. Несмотря на их вечные перевороты, власть военных, отсутствие «Плейбоя» в киосках международной прессы. В этом городе есть своя мораль, это — самобытная мораль, но она — есть. У нас же самобытности менялись как перчатки, и мораль ушла в канализацию. Но сколько раз можно разочаровываться в очевидном?