Читаем Русский апокалипсис полностью

Стамбул — учебник по дарвинизму. Кто со школьной скамьи хорошо помнит занимательную таблицу, на которой обезьяна в несколько доисторических прыжков, целенаправленно двигаясь слева направо, распрямляя плечи и наращивая свой лоб, превращается в человека, тот никогда не заблудится на стамбульских улицах. Дорогу к прогрессу здесь указывают женщины. Если условно считать человеком девушку с открытым пупком, в мини-юбке, достойную кандидатку в Европейский Союз, то обратное движение из Европы в архаику параллельно существующих в Стамбуле девушек происходит в семь приемов:

девушка в юбке по колено, без пупка,

девушка в брюках,

девушка в длинной юбке до земли,

девушка в юбке и брюках,

девушка в закрытом платье с покрытой головой,

девушка в закрытом платье с закрытой головой и шеей,

наконец, девушка (если в нее внимательно вглядеться, то будет понятно, что это — девушка) в закрытом черном платье, с закрытыми лбом и подбородком и в черных очках.

Последняя, конечно, наиболее соблазнительна, заманчива и желанна, но она неотличима от привидения. Если Дарвин считал прогрессивное движение односторонним (человеку никогда не быть обезьяной), то Стамбул в последнее время, под воздействием новой энергии мусульманства, склоняется к двухстороннему движению: девушка с открытом пупком (все-таки довольно редкий экземпляр) может не только его прикрыть, но и, перепрыгнув в обратном направлении через века, превратиться в черный саван. Это знак моды на умонастроение, уважающее мнение о банальности современной Европы, дорогой мысли для каждого русского славянофила. Я не скажу, что девушки в черных саванах считают Европу «сбитым летчиком» в метафизическом смысле, однако Стамбул — как утверждение прогресса, так и сомнение в нем. Это раздражает ценителей западных ценностей. Они немедленно мстят Стамбулу, тыкая в его грязь и отождествляя с базаром. Оказавшись в столь пестром уличном гареме, однако, не спешишь причислить летних московских красавиц без ярко выраженных признаков нижнего белья к европейской нации. Здесь начинается забег, который не может не задеть русского человека. Любое сравнение с турками нас обижает. Мы готовы лишь к тому, чтобы отдать туркам пальму первенства в курортном бизнесе, в презираемом нами искусстве прислуживать.

Двенадцатимиллионный Стамбул, растянувшийся по Босфору, как жевательная резинка, — замо́к Европы. Он же — за́мок. Без этого за́мка-замка́ двери Европы хлопают на сквозняке. У кого есть к нему ключ, тот и хозяин положения, о чем догадывались еще во времена Римской империи. Русские мечтали об этом замке́ всю свою историю. Совсем недавно, в 1940 году, Сталин предлагал Гитлеру создать советскую военную базу на Босфоре. Страсти не до конца утихли. Стамбул — наш русский Арарат, оказавшийся за границей. Первое впечатление от Стамбула — чужой, далекий от нас город, тот самый «берег турецкий», который «не нужен». Зазывной, тысячерукий восточный базар. А мы изначально — не базарные люди. Нам чужды дневные торговцы с чересчур выразительными, будто из киношной массовки, лицами, которым по ночам снятся сны о былых победах и мировом Халифате. Их слава — наше бесславие. И — наоборот. На наших патриотических картинах турки всегда — недосягаемый идеал врага. На их же картинах, в музее боевой славы, русские рвутся в Стамбул, но нас героически убивает турецкая рать. Мы друг для друга — безнадежные иноверцы, которых не исправит даже могила. Как капусту, рубим друг друга саблями. Мы — суровые, они — свирепые. Мы — горькие и соленые. Имя нам — соленый огурец, похожий на плавающую галошу. Они же — сладкие, рахат-лукум в белой липкой пудре. Нам брили бороды, им запрещали носить фески. История распорядилась таким образом, что из смертельных врагов мы стали братьями по сомнению. Ездим на французских машинах и чешем затылок. Носим на своих неидеальных, неевропейских носах (у одних горбатые, другие — курносые) черные очки и задумчиво ковыряем в носу. Вместе с турками мы стоим в предбаннике Европы и боимся потерять, как штаны, свою самобытность.

Штаны у нас разные, но проблема одна. Если не изменить своей сущности, будущего не будет. Как извернуться, чтобы сохранить право на прошлое? А кому нужно такое прошлое? Нам следует одновременно с турками в считанные годы укротить наш духовный фундаментализм. Фундаментализм — ассорти ритуалов, впившихся в сердце. Туркам нужно прекратить торговать псевдоролексами в переходах, носить подносы с фруктами на своих крепких, усатых головах, коварно убивать неверных родственниц, порочащих исламское достоинство семьи. Им нужно базар превратить в рынок. А нам — ну, с нами все понятно: наша самобытность родилась на берегах Босфора.