Читаем Русская Дания полностью

Распупин вот уже как полчаса сидел в песочнице и вслух перечитывал этот текст. Беспокойные родители с детьми старались обходить его за версту, поскольку он читал его с таким фанатизмом, и с такой выразительностью, что казалось, будто это какое-то театральное представление. Вдруг он прервался: кто-то усердно начал похлопывать его по плечу. Он развернулся, и обомлел. Это был Бронштейн. Живой Бронштейн.

– Броня? Это ты? Живой?

– Да! Собственной персоной! Мы договорились с Петром, он меня отпустил…

– Только с небес, значит, спустился?

– Конечно! Я как тебя услышал оттуда, так сразу прискакал.

– На коне что ли?

– Да нет, это я образно… А что у тебя в руке?

– Не поверишь, но это вести из Ада!

– Вести из Ада? Ха-ха-ха! Скажешь тоже!

– Конечно, Ада! Тут вон, черти только что пробегали.. один из них выронил эту записку!.. Послание к некоему Харону!

– Ад? Харон? Ну, даешь!

– Сам не верю. Прочитать тебе?

– В эти дела ни ногой! Ну, до бога это!

– Ну и зря!

– Ты как сам-то? В церковь ходишь?

– В церковь? У меня на свечку денег не хватит!

– А вот зря. Человечья душа всегда знает, когда кто ей ставит свечку, и радуется от этого.

– Эх, Бронштейн! Да не ударься я в бутылку, я бы тебе столько свечек поставил! От такого количества церковь бы сгорела!

– Тьфу-тьфу-тьфу. Постучи по деревяшке. Храм Бога все-таки.

– Что, стало быть, теперь в Ад попаду? Ты там по поводу меня не разговаривал? По поводу моей души? В раю…

– Разговаривал. Смутно все. Сомневаются насчет тебя, Ефимка.

– Это чего им сомневаться! Я человек чистосердечный, совестный…

– А вот что-то не так, значит. На Бога-то ты перестал надеяться.

– А он что, помогал мне когда?

– Видишь. Вот в чем и твоя беда. Богу потребно внимание. А ты его ему не даешь. Вот он тебе и не помогает.

– Потребен во внимании, значит? Да пускай он себе свои потребности знаешь куда засунет!

– Тише! Тише! Услышит же!

– Будь он проклят! Этот старый пердун! Сатана он! Вот кто! Отец страданий! Ненавижу тварь! Увижу, убью!..

Спустя миг, Распупин обнаружил, что его горячо любимый друг Бронштейн стал буквально растворяться в воздухе. Он запаниковал, и, взявшись руками за голову, начал кричать что есть мочи:

– Бронштейн!.. Броня!.. Не уходи!.. Ну куда же ты!.. Постой!.. Я не нарочно!..

Но крики не смогли ничего изменить. Когда солнце уже ушло за горизонт, Распупин лишился последних надежд на возвращение товарища. На секунду он подумал, что Бронштейн исчез по его вине. Ему стало невыносимо печально, и обессиленный он разлегся внутри песочницы, тщетно пытаясь заснуть со слезами на глазах.

***

«Запертый каменным строем, слишком много стен и пыли, не для этого я шел сюда, не в этих целях кости поломал, не в этих – душу рвал, я будто бы свиньею стал, ленивой, противною, грязью я проникся, и из всего поганого я сделал идеал, я сердце свое вырвал и как варвар растоптал, и что теперь? куда мне? тварь я бессердечная? или все же есть души во мне остатки? должно мне подняться, и беса одолеть? что под коварной вуалью ко мне в брюхо закрался? но разве бес – не я? не с частичкою себя я покончить должен? с той падшею и безвольною частицей, чтоб снова человеком стать, чтоб снова жизнь почувствовать, чтоб снова жизнь возлюбить, и насладиться морями трепещущих флюидов? нет… к этому еще не пришел я… не возвратился порядок сил! я водорослью еще пробуду – пока не пришел момент! пускай – такое по душе мне, и тараканом, волком был, и мусором морским пробуду, пока то нужное не пережил, тут в водах этих мутных совсем как под стеклом, совсем тут как в пустыне, неясной и сонливой, краб я, осьминог блудливый, планктон ослепший, амфибия аморфная, я это все перетерплю, пускай ползу я, пускай не очень быстро, пускай по дну и в мертвом ритме, но все ж таки, со дна сойду, вот будет праздник, вот будет вознесенье, я день нареку днем воскрешения, день видных перемен, день, когда вновь я прямоходящим стал, из обезьяны обратился в человека, и на уверенных ногах поперся к цели….»

Распупин полз по коридору. Он странно себя чувствовал. Смотрел вперед, поднимал голову вверх, зацикливался на стенах, но не совсем понимал, что происходит. Вдобавок, вокруг сильно разило запахом дешевого табака. Решив ползти на запах, он обнаружил дверь собственного кабинета, а также незнакомый ему вплоть до этого момента ворсистый половичок. Смутившись, он пощупал за ухом, проверил, нет ли у него портсигара в кармане, встал на четвереньки, и, прислонившись к половику, решил его обнюхать: последний ударил уже двойной порцией едкого запаха.

– Валентина! – прокричал возмущенный Ефим Георгиевич, и, подняв этот, как оказалось впоследствии вьетнамский половик, увидел под ним рассыпанную махорку. К этому моменту прибежала запыхавшаяся секретарша, и Распупин, стоя на четвереньках, как пес рявкнул на нее:

– Ты что меня Колдунья грязью напоить решила?

– А что вы на меня лаете, Ефим Георгиевич?

– А как мне не лаять, ведьма? Ты же меня прикончить вздумала? Если б не мой феноменальный нюх, ты бы меня послезавтра вперед ногами уносила, шельма.