Читаем Русская Дания полностью

Словно высовываясь из окна обреченно мчащегося поезда, Распупин, удаляясь, взглянул на останки своего товарища, друга и просто заместителя по партии. Обращенный лицом к догонявшим их извергам, он единственный кто мог в полной мере любоваться этими ускользающими кадрами его прошлого, настоящего и уже недоступного ему будущего.

Они наступают! – крикнул один из убегающих работников типографии. – Да без тебя видим, сука! Вдруг невежливо ответивший мужлан достал из-за пазухи автомат калашникова. – Сейчас эти твари вкусят свинца! Ха-ха-ха-ха-ха! – вскрикнул он, поглотившись новоприбывшей экзальтацией. Поредевшие отряды котов-подрывников, не смотря на плотный огонь в их сторону, продолжали отчаянное наступление. Вдруг, полностью осознавший, что жизнь типографии подходит к концу, Распупин, со слезами на глазах, достал из своих трусов тщательно спрятанную там гранату и, исполняя свой долг, швырнул ее в кошачьих.

Революционеры отступили в меньшинстве, а типография была разрушена. Работники впоследствии смогли что-то достать из завалов: уцелевшую технику, экземпляры газет, разного рода литературу, правда, до тела Бронштейна не добрались.

***

Распупин запил, закрылся у себя и допускал только нескольких человек, которые приносили ему письма и остальные вещи. Но в какой-то момент тоска по Бронштейну вынудила его покинуть свое убежище, и он отправился на завалы бывшей типографии.

Стоя у завалов, Распупин приложился к бутылке, а потом вылил остатки на красные с кровью кирпичи.

– Юнца контузило только. (Шцак – разбилась бутылка). Распупин проткнул себе розой ладонь, после чего окропил завалы своей кровью. – На, попей, товарищ Бронштейн, когда еще теперь напьешься.

Повсюду кровь и подсохшие внутренности. После выпитой на предположительной могиле Бронштейна водки, он разворачивается и падает оземь. Вдруг посреди загробного интерьера он находит кусок пыльной подпаленной газеты, и припоминает что-то про то, что мальчик ему тогда докладывал:

«…

Отправляясь на работу, каждый датчанин испытывал некую горечь в связи с осознанием того, что ему предстоит ничего не делать. К примеру, Эриксон старший не мог смириться с тем, что на своей работе по заколачиванию гвоздей ему не придется заколачивать гвозди. Андерсон кусал локти от того, что на работе по охоте на ежей, ему не придется на них охотиться. А ведь на ежей охотился еще и его ныне покойный отец, пользовавшийся в былые времена популярностью у женщин. Так, если б не охота на ежей, Андерсона вовсе бы не было на свете.

Через окошко кабины телепортации Андерсон сидел и смотрел на разливающиеся повсюду радуги Эриксона, красоту которых нельзя было подвергнуть никакому сомнению, но, тем не менее, ностальгия о былых временах почему-то печалила его. Он чувствовал, что все должно быть иначе, но понятия не имел, как именно.

Внезапно его осенило, что та самая, принадлежащая ему кабина телепортаций – это просто сортир, построенный еще его дедом во времена нацистской оккупации. В тщетных попытках выразить чаяния своей души, Андерсон решил пойти на крайние меры и обратился к своему работодателю. Но последний не захотел и выслушать его, он посчитал абсурдным требования гражданина Дании предоставить такому усердному ничего не делающему работнику хоть какую-то работу. Правда потом смекнул, что Андерсон с легкостью может заниматься неоплачиваемыми делами где-нибудь в другом месте, о чем и сообщил надоедливому сотруднику, упомянув также о том, что они не только не располагают подобным абсурдным местом, но и не смогут помочь Андерсону в его скорбных поисках, поскольку даже сам король Дании не в силах изменить существующего ныне на рынке труда порядка. Выслушав все это, Андерсон живо развернулся и ринулся вон из офиса, яростно захлопнув за собой дверь.

Что-то переменилось в нем. Разгоряченный, он направился в лес, чтобы охотиться на ежей. Но ему не удалось заняться этим в уединении, его заметили какие-то люди, прогуливавшиеся там же. Они не могли понять, что это он такое делает, и, заинтересовавшись, стали преследовать его. Так, в одном только лесу набралась целая группа недоумевающих датчан. Один из них спросил Андерсона: «чем ты занят?», на что тот ответил – «я работаю, вам что не видно?» – « А что у тебя за работа такая?» – «Я охочусь на ежей….»

Ответ Андерсона их явно смутил, поскольку они прежде не видели работающих людей, и, не поверив ему, продолжили его преследовать. В итоге за Андерсоном следовал весь город.

В отчаянии от того, что люди не давали ему спокойно заниматься своим делом, которое он считал потомственным, Андерсону пришлось прострелить себе руку. Вернувшись домой, он выгнал белокурого мальчика, волосами которого подтирался по старинной датской традиции. Униженный мальчишка в слезах побежал в норвежский комитет по защите прав белокурых мальчиков и сделал донос на Андерсона, после чего последнего задержали и куда-то увезли.