Читаем Русская Дания полностью

Переступив порог, Распупин огляделся по сторонам, как будто не узнавая место своего недолгого скита. «Все должно было быть как-то иначе, все требует переработки» – но, не вдаваясь в дальнейшие размышления по этому поводу, он принял единственно верное решение и направился прямиком к спрятавшемуся за фикусом в глубине комнаты глобусу. Путь ему преграждало минное поле пустых и початых бутылок, дюны вырванных неизвестно откуда страниц, отработанные гильзы папирос, и круглый стол, с которого лавиной на пол были ссыпаны различные письма местного, но в основном иностранного происхождения. Не ясно, зачем Распупину потребовался именно круглый стол, ведь никаких совещаний он не проводил – видимо стол остался там еще от прежних хозяев. Преодолев последний редут – резной стул, танковым ежом расположившийся возле стола, Распупин пошаркал немного, посмотрел под ноги – письма. Повсюду на полу были письма и лоскуты старых карт, присыпанные горстками табака. Лидер нагнулся к одной из таких горсток, захватил немного, без труда свернул себе самокрутку из куска копировальной бумаги, и забросил ее за ухо. После пары решительных шагов, он уже стоял у глобуса и внимательно его изучал. Глобус был усыпан маленькими насечками и гвоздями, а в Скандинавию был воткнут эдаких приличных размеров штык-нож. Хитро ухмыльнувшись, Распупин, не задерживаясь, поднял крышку глобуса и вынул из нее нетронутую бутылку. Вслед за ней был вытянут и чистый граненый стакан. Не закрыв глобус, Распупин оперся об него спиной, как о перила и, налив себе водки, обратился взглядом к кабинету, будто свергнутый король в последний раз к своим владениям. В какой-то точке комнаты его взгляд остановился и сам он замер, будто монолит, навечно воткнутый кем-то в монгольские степи на растерзание временам и ветрам.

***

Ааоаооуэээееоаоуыыы! –

Кто-то протяжно зевнул с балкона, потягиваясь навстречу солнцу, словно светолюбивое растение.

Ослепительное небо округло уходило за город, будто в линзу объектива, на горизонте оседая где-то на уровне ушей. Свои руки этот кто-то смущенно уложил на горизонт, как собачка на колени хозяину, а затем, вытягиваясь уже с новой силой, внезапно обмяк, пару раз хрустнув крепким молодым стеблем. Было ветрено. Солнце быстро занесло облаками и теперь то, что происходило под балконом, в утренних сумерках, стало для случайного зрителя куда более интересным.

Несмотря на время суток, фонари продолжали равномерно освещать некоторые участки дороги, но толку от них было уже немного: ночь в бессилии отступала, кое-где оккупируя проулки и прячась в подворотнях. Артерия проспекта вяло, как кильватер, выползала из-под балкона и уходила куда-то по диагонали, вырываясь из беспредметности дыма и пара бодрыми сигналами редких автомобилей и монотонным светофорным «жди».

С мушиным зуммером по проспекту плыл грузовик, заставляя пробудиться задержавшихся мухоловок. Нимфы и ундины стонали в паутине сумерек. Ночью самые интересные вещи приходят в голову. Второй раз! – хлопнул по шее балконный смотритель, отгоняя насекомое. Действие знакомое, пара бабочек покидают логово, уносясь прочь от посторонних глаз, прочь от потонувшего в рассвете излюбленного фонаря.

Проспект был просторным как рукав сутаны, где каждой из проезжавших машин была дана свобода для маневра, чтобы разбежаться, как следует, прорезая прохладу, точно тюлевую занавеску. Водитель грузовика неспешно доедал сумеречного паука-крестовика: прикурившись о него, он опустил козырек от солнца и высунул руку в открытое окно, попутно стряхивая пепел полночной дремоты.

– Отдать швартовые! Поднять якорь! Ставь паруса! – кричал кто-то с кормы.

– Оседлаем ветер, ребята!

Покорные командам, двое быстро орудовали на палубе. Пока один ставил паруса, другой технично отшвартовался и, облизав палец как мороженое, стоял, облитый солнцем из ведерка, нащупывая направление ветра.

– Теперь-то мы их достанем! Полный вперед, даешь!

Как только первый направил парус по ветру, ему сдирижировал второй, и небольшая крутосваренная четырехколесная яхта понеслась по веселой кишке проспекта, виртуозно направляемая капитаном, и, по совместительству, ее рулевым.

– Я ей вчера и говорю – не будешь сосать, никакой шубы не получишь.

– Ну даешь! А я свою так и не приучил. Зато недавно мне заявляет, мол, давай в анус.

– Ну а ты че?

– Ну и дал.

– И правильно сделал! С этими бабами только так и никак. Пока в задницу не вставишь, она будет себя воображать прима-балериной.

– Так, давай здесь сворачивай, что ли. В обходную пойдем, а то чую, встрянем мы с тобой как Гитлер в 45-ом, скоро час пик.

– Добро! – и на этих словах грузовик, перейдя с негромкого зуммера на хрипящее стаккато, заложил в сторону, исчезнув из поля зрения человека, с балкона провожавшего его своим рассеянным взглядом.

– Держать полным ходом! Эй, на палубе, не спать в мою вахту! – набрав скорость, колесная яхта шла по проспекту, устремленная в месиво лучей, пока не вытравила в зареве пятно долгожданного грузовика.

– Молодцы, сучьи дети! Чуть сдай паруса, а я тут поколдую, чтобы они нас не заметили!