– Нет, Эдик. Нет. Не я. Джек – это ты. Ты всегда был в моих снах. Именно такой – жуткий, беспощадный, неодолимый. Мне часто снилось, как Джек преследует меня по темным закоулкам, и я не могу убежать, я не могу скрыться. Всегда я просыпалась через секунду после того, как его когти касались меня. Я долго не могла понять. Потом поняла. Это ты. Это тебе всегда нужно быть круче, умнее, опытнее. Ты всегда в себе уверен и будешь гнобить всякого, кто в твоей уверенности сомневается. Ты питался моим страхом, моей слабостью. Это ты Джек, а не я. Потому он и нашел тебя здесь, потому не убил, хотя мог это сделать множество раз. Потому филины слушали тебя беспрекословно, нутром чувствуя в тебе их жуткого хозяина. Потому тебя боялся Данбрелл, потому не убил Крысиный капитан…

– Ты не могла знать о капитане. Я не рассказывал. Данбрелл не мог написать. Даже камни твои говорят только «да» или «нет». Ты понимаешь теперь? Это сон, и он рушится, он сжимается и корежится вокруг нас, как сухие листья от пламени. Он больше не выдерживает нашего присутствия. Нам нужно уйти. И мы можем это сделать.

Алина невесело улыбается. Сол замечает, что руки ее слегка дрожат.

– Будем стрелять друг в друга? Приставим стволы к вискам? Лучше к вискам – так надежнее. Если в сердце, может срикошетить от ребер…

Они молчат, вслушиваясь в мерный стук колес. Сомнения черными змейками вползают в мысли. Сомнения и страх. Неизбывный страх смерти.

Нельзя умереть понарошку.

– Я должна тебе сказать… – Алина говорит тихо, почти неслышно. – Я хотела сказать еще там, но не успела. Попала сюда… Я… Я хочу развестись с тобой. У нас не получилось. Мне плохо с тобой. Очень плохо. Наверное, я потому и оказалась здесь.

Сол не отвечает. Он молча раскрывает саквояж, достает бумагу, перо, чернильницу. Он подготовился к этому моменту, хоть и надеялся, что он произойдет позже. Это странно и глупо – оставлять послание собственным фантазиям, но он не может иначе. Он пишет быстро и размашисто, не заботясь о каллиграфии и чистописании. Заканчивает, дует на бумагу, чтобы чернила быстрее высохли. Потом достает пистолеты, тщательно проверяет, заряжает, выкладывает на стол. Пока он занимается ими, Алина пробегает взглядом письмо, дописывает несколько строк. Сол, прочитав, одобрительно кивает.

Письмо он вместе с саквояжем передает кондуктору, обалдело разглядывающему окровавленного пассажира. Золотая монета снимает оцепенение. Уже совсем не чувствуя слабости и боли, Сол возвращается в купе.

Глава двадцатая. Утро после конца

По шумному вокзалу Вурда бредет странный мальчик. Грязный, одетый в заношенное рванье, одной рукой он опирается на грубый костыль, во второй несет небольшой, но, видимо, тяжелый саквояж. Взгляд у него растерянный. Остановив случайного прохожего, он спрашивает, как пройти к банку Баринга. Удивленный джентльмен дает короткие объяснения, и парень направляется в указанном направлении. Город вокруг словно обтекает его, хотя ничего странного или отталкивающего в этом ребенке нет. Разве что глаза. Но разве, кроме собственных родителей, кто-то смотрит в глаза ребенку?

Спичка очень устал. Ему не хочется никуда идти, ничего делать. Нахлынувшие в первые минуты обида и горечь давно ушли куда-то на дно, их вытеснила странная пустота, холодная и в то же время умиротворяющая. Все, что осталось в этой пустоте, – это строчки письма, оставленного Эдом. Спичка запомнил их до последней буквы. Теперь ему кажется, что ради этого письма Эдди и заставлял его учиться читать.

Спичка!

Так случилось, что до Вурда ты доедешь один. Нам с Алиной придется уйти. Я многого не успел тебе сказать и не успею и сейчас, но одно скажу: я не обманывал того надзирателя. Я действительно считаю тебя своим сыном. Мне очень жаль, что я не успел сказать это, глядя тебе в глаза.

Мы с Алиной – чужаки в этом мире и теперь должны покинуть его. Но я не хочу, чтобы ты снова остался совсем один. Возьми этот саквояж. В нем – деньги. Много денег, и все они – твои. Но, прежде чем ты начнешь их тратить, я прошу послушать моего совета. В саквояже – три письма. Первое – в банк Барнинга, второе – в колледж Уэсли и третье – для городской стражи, на случай неприятностей.