Читаем Россия Путина полностью

Необходимым условием этого является глубокое смирение, на фоне которого рассудочные построения отходят на второй план. Смирению и трезвению (греч. «непсис») особое внимание уделяет канонизированный Православной Церковью афонский монах, ставший позднее архиепископом Фессалоникийским – Св. Григорий Палама. Он утверждает, что Бога невозможно познать лишь рассудочным (апофатическим) путем, что для богопознания необходим мистический опыт – подвижничество и причастность к Божественному Свету. Полемизируя с сицилийским монахом Варлаамом, Св. Григорий защищает опыт монашеского делания, который Варлаам высмеивает. Святитель пишет: «Все испытавшие на опыте смеются над теми, которые противоречат по неопытности». Тех, кто придерживается слишком «интеллектуальных» взглядов на веру и не уделяет должного внимания сердцу, Св. Григорий обличает как гордецов. Именно сердце направляет разум к Богу, и потому оно находится в центре человеческой личности. Разум – орудие для сердца, и вместе они должны обуздать буйство инстинктов.

В Православной Церкви Патриархи, митрополиты и епископы избираются из монашеской среды, а не из среды приходского духовенства. Таким образом, Священноначалие менее подвержено действию мирских сил и призвано, прежде всего, хранить Священное Предание, то есть традицию. Никто, включая Предстоятеля Церкви, не вправе единолично изменять Предание – на это имеют право только церковные соборы. Русская Православная Церковь, ощущая свою близость к Церкви Католической, считает, однако, что к протестантскому расколу привела Запад именно излишняя «интеллектуализация». Католическая Церковь зачастую оказывается подверженной искушению протестантизмом, которое состоит в оттеснении традиции на второй план и – в определенной степени – в возврате к иудаизму (культ буквы Священного Писания). Примером тому служит янсенистское течение. Таким образом, Католическая Церковь оказывается ослабленной перед лицом искушений мира сего. Мир же слишком высоко возносит веру в человеческий разум в ущерб сердцу, а разум, вместо того чтобы обуздывать инстинкты, в конечном итоге, оправдывает их. Так рушатся основания духовности. Православная Церковь призывает отвращаться от гордыни, так часто встречающейся на Западе: гордыня приводит человека к тому, что он во имя разума ставит свое эго выше Бога. Церковь, как и многие представители социальных наук (Хайек), считает, что в традиции зачастую больше мудрости, чем в индивидуальной рассудочности, ибо она впитала многовековой опыт миллионов человек.

Таким образом, традиция, основанная на корнях, способна научить человека предстоянию, приближающему его к Богу. Такой подход в корне отличается от западного индивидуализма, основанного на расчетливом разуме, который создает опасность обожествления эго с его прихотями. Традиция настаивает на важности дисциплины, любви и смирения. Но современный западный секуляризм отвергает такой посыл: дисциплина рассматривается как покушение на свободу, и должна быть сведена к минимуму (юридичскому минимуму). Сегодня в моде скорее свобода прихотей и инстинктов: примером тому является гендерная теория. Жертвенная любовь и милосердие считаются архаизмами, им противопоставляются утилитаризм и характерный для него «рациональный» расчет. Смирение же противостоит превознесению эго, так часто встречающемуся на Западе.

Пересмотр духовной традиции

Такое понимание духовности, ведущее к подражанию Христу и приближению к Богу, полностью противоположно тенденциям, господствующим сегодня на Западе.

Там провозглашается единение инстинктов и разума, как будто самой природе человека присуща добродетель. Как писал Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, принято считать вслед за Жаном-Жаком Руссо, что человек добродетелен по своей природе и что если предоставить ему свободу, он автоматически будет творить добро. Такие антропологические взгляды наивны и опасны, потому что они открывают двери проявлениям зла. Они могут привести к победе сил смерти: снижению рождаемости, массовым абортам, применению эвтаназии в отношении стариков, распространению опасных наркотиков, антиобщественному поведению. Более того, к этому губительному единению инстинктов и разума добавляется стремление разрушить все аффективные связи, призванные ограничивать абсолютную свободу человека. Человека больше не поощряют к самопожертвованию ради ближнего своего, своей семьи или родины. А ведь направленная на благо аффективность является единственной силой, способной противостоять силам зла, ибо один интеллект, не обладая собственной энергией, здесь бессилен.