И когда границы достигнуты, имперский народ постигает разочарование. Все, что он мог сделать — он сделал, прошел весь доступный ему мир, но не нашел в нем Господа. Дальше идти некуда. Но и превращаться в малый, довольный своими ничтожными границами народ, имперский народ неспособен. Отсюда — его трагедия, которая разворачивается тогда, когда он окружен нагромождением подчиненных ему народов, которые научены уважать носителей Имперской Идеи и ждут от них их воли.

Но вместо нее получают лишь декаданс, который заставляет их задуматься о том, кому же они подчинились и чью волю решили принять. Тут же начинается стремительно растущее сопротивление окраинных народов, ответить на которое Имперскому Народу — нечем. Он готов уже сам отгородиться от своего имперского окружения, выделиться из него в «малый народ».

Что-то подобное испытывали и греки на руинах Византийской Империи, и монголы, уходившие из Китая, это испытывают и русские — сегодня. Мы пытаемся решить не решаемую для нас задачу — как из великого народа безболезненно обратиться в народ малый, и запереться прочными границами своей крошечной «родины».

Заранее можно сказать, что ничего из этого не выйдет. Оставшаяся от имперских времен гора народов просто задавит нас, сотрет с лица Земли. Потому единственный выход — это возвращение к идеологии Империи. А, значит, необходимо искать и выход из идеологического тупика, порожденного непроницаемыми границами, в которые некогда уперлась Советская Империя.

Впрочем, выход уже найден. Он — в продолжении имперского стремления в ином направлении, в сторону Неба, в космос. Для продолжения пути в эту сторону уже сделано достаточно открытий, и теперь необходимо лишь вспомнить о нем и принять как смысл дальнейшей жизни Русского Народа.

Что же, надо сказать и о вечном противнике континентальной державы — мире моря, который требует особой морской политике. Разумеется, она включает в себя не только и не столько вопросы связанные с флотом, сколько вопросы торговли, экономики, внешней политики.

Морская политика

Ледяной ветер бродит по улицам, путается в волосах и между пальцев вмороженных в лед мертвецов. Черные окна домов равнодушно взирают на заледенелое пространство, обреченно подмигивая редкими огоньками коптилок. Кое-где клубится чадливый дымок буржуек. Остатки былой жизни съежились где-то в мерзлых пещерах квартир, да глубоко под снегом. Но слез о былом нет, все равно они замерзнут на лице, причинив ему хоть и не большую, но лишнюю боль. Не до них сейчас, когда смерть уже не считает до трех, а летает повсюду, и пятнает первого, кто попадется под ее костлявую руку.

Ледяной язык ветра жестоко гладит редких, закутанных в тряпье прохожих. Они шарахаются — уж не людоед ли с топором крадется за их спинами? Увы, даже людоедство утратило здесь свой жутковато-романтический ореол, превратившись в последний, безумный способ выживания. Но нет, это лишь ветер, он летит себе дальше, плутая между парящими от последних вздохов чьих-то жизней руинами, до которых никому не было дела.

Осажденная крепость, в которой остатки скудного тепла и пропитания делят по справедливости. Ну, или с каким-то приближением к справедливости. Вера в это важна для тех, кто еще жив. И она поддерживается в них, и не только обманом — таких людей уже не обмануть. Справедливость черным по белому заложена в нормах пайка. Кто-то, конечно, добудет для себя разными хитрыми или властными путями, этого не избежать. На свете нет ничего абсолютного, и справедливости — в том числе. Что же, пускай потом, в спокойные года, перед его глазами проплывают улицы, полные мерзлых мертвецов.

Но еще важнее — вера в победу, в окончание осады, в тот день, когда все вдруг сделается иначе. И в идею, в то сокровенное зерно, которое каждый из живых греет своим теплом, до тех пор, пока оно не иссякнет. Чтоб внести его в теплый день освобождения (остатки мечтаний тех, кто еще жив, все время говорят, что после победы зимы больше не будет). Для нескольких еще живых обитателей этого города это зерно воплощено в самом настоящем, пшеничном и ржаном зерне. Они, покрытые голодными отеками, хранят коллекцию посевного фонда…

Ледяная струя врывается в открытые настежь ворота одного из цехов огромного завода на окраине города. Ворота лязгают, но сторож, запертый вместе с печкой-буржуйкой в маленькой каморке, что притаилась в углу цеха, даже не оборачивается. Все одно в цеху незваным гостям брать нечего. Ибо то, что он сторожит — слишком велико. Оно, в самом деле, имеет огромную ценность, но — для других времен, которые так и не пришли, и едва ли теперь когда придут.

Сторож достает свой хлебный паек. 250 грамм, рабочая норма, потребляя которую работать, конечно, едва ли возможно. А выжить все-таки можно. Потому такая работа, как у него — все-таки возможность выживания. Эту возможность ему, прежде ценному специалисту в кораблестроении, через эту работу и дают. Быть может, придет еще его время…