— Эта дорога соединяет две части Берлина.

— Проезд, наверное, и стоит-то несколько пфеннигов.

— Наверное, — согласилась Пэтти.

Люди выстраивались в очередь к со скрежетом пропускавшим их турникетам. Мимо прогрохотал еще один поезд. Мы с Пэтти подошли к ближайшему турникету, я выгреб из кармана мелочь и стал пробовать, проходят ли монеты в щель монетоприемника. Одна из них проскочила, и я отошел в сторону. Пэтти подошла к турникету и толкнула калитку, которая заскрипела, подалась, и Пэтти оказалась по ту сторону.

Я отыскал еще одну такую же монетку, даже не посмотрев, какого она была достоинства. Турникет заглотил и ее. Пэтти взяла меня под руку, и мы пошли через перрон.

Поезд подошел почти сразу, и мы сели в вагон. Свободных мест было много. Прямо перед закрытием дверей на перрон вышли два полицейских в форме зеленого цвета. Они подбежали к двери, но та уже закрылась. Один из полицейских нахмурился и что-то сказал напарнику. В ответ тот пожал плечами и улыбнулся. Я подумал, что машинист, наверное, жил в западной зоне.

Поезд тронулся, быстро набирая скорость. Мы смотрели вниз на руины, случайную машину, толпы на тротуарах. Мимо проплыли Бранденбургские ворота. Развалин больше не было, но появилось множество новых зданий, улицы были запружены машинами и задыхались от их выхлопных газов. Поезд въехал на станцию «Западная зона», и угрюмые лица вокруг нас показались неожиданно приветливыми.

Вот так просто все закончилось. Хотя, может быть, все было совсем не так просто и зависело от того, с какой точки зрения вы на это смотрели.

Глава 19

О Гансе Беккерате я узнал меньше, чем через пять минут после нашего прилета в Мюнхен. Его фотография красовалась на первых страницах всех газет в аэропорту, однако я не знал, что это был Беккерат до того момента, пока Пэтти на минутку не отлучилась, чтобы припудрить свой носик. Я уселся на скамье в зале ожидания компании «Люфтганза» с оставленной кем-то мюнхенской «Тайме». Вместе со мной в зале была еще семья бюргеров из пяти человек, все в новеньких хлопающих lederhosen[23] и с таким количеством багажа, что его едва ли не хватило бы, чтобы под завязку загрузить DC-3. С помещенной на первой странице большой фотографии на меня смотрело лицо мужчины, который неохотно, безрадостно, нерешительно и с самосожалением приближался к своему пятидесятилетию. У него было круглое лицо с маленькими и беспокойными глазками, копной темных, с проседью на висках волос и складками пессимизма и неудач, обрамлявшими рот, такой неожиданно полный и чувственный, что складывалось впечатление фотомонтажа. Заголовок, как, впрочем, и весь газетный текст, был набран готическим шрифтом, с которым я был знаком лишь немногим лучше, чем с санскритом. Однако имя «Ганс Беккерат» я разобрал.

Я сидел и ждал, когда вернется Пэтти, чтобы она мне прочитала, что было напечатано в «Таймс», и обдумывал происшедшее за последние двадцать четыре часа. Я отвез ее в гостиницу «Эм-Зу» в Западном Берлине, откуда она дала Адольфу Бронфенбреннеру телеграмму с просьбой забрать из отеля в Бонне ее вещи и отвезти их в Боннский международный аэропорт, а заодно выслать ее книжку дорожных чеков. Вечером Пэтти, вооружившись чеками и поздравительной телеграммой от Бронфенбреннера, обновила свой гардероб в магазинах на Курфюрстендам, а я тем временем забронировал в «Люфтганзе» билеты до Мюнхена. И вот сиявшие, как медные пуговицы, и ранние, я смел надеяться, как птички из известной пословицы, мы уже были в баварской столице.

На выходе из комнаты, где пудрятся, Пэтти выглядела очень хорошенькой и очень неуверенной в себе. След заканчивался где-то в горах Гармиш-Партенкирхена, и мы были совсем рядом, но на этом самом конце следа стоял устрашающий для Пэтти вопросительный знак. Она могла там что-то найти, а могла и не найти. Может быть, ее отец погиб в бою, как об этом сообщалось в официальных сводках. В этих двух альпийских городках-близнецах, возможно, и не было ничего, что рассказало бы ей о случившемся с ее отцом на самом деле. А что, если он погиб, пытаясь присвоить эти деньги, тогда как Пэтти была уверена, что он погиб, пытаясь их защитить? В общем, два шага вперед, один назад.

— Вот, — произнес я. — Прочитай-ка мне это.

Она взяла газету и уставилась на фотографию на первой странице.

— Да это же Беккерат! — воскликнула она.

— Ты его знаешь?

— Я знаю всех, кто был причастен к десанту.

— А Беккерат тоже был причастен?

— Он был в местном партизанском отряде. Дай-ка взглянуть…

Я курил и наблюдал на лице Пэтти всю гамму охвативших ее чувств от любопытства к удивлению, потом изумлению и, наконец, гневу. Это походило на то, как девушка проходит кинопробу, тем более, что для этого Пэтти была достаточно красива.

— Ганс Беккерат, — прочла она вслух. — Бежал из тюрьмы.

— Я и не знал, что он там сидел.

— Извини. Ему было предъявлено обвинение в убийстве, и в ожидании суда он был заключен в тюрьму. Но он бежал, убив при этом охранника. Он сидел здесь, в Мюнхене, и его видели направляющимся на юг.

— В сторону Альп?

— Да, — хрипло ответила Пэтти.

— И это все?