Возможно, она доискалась сути пережитого.

Хотя вряд ли вновь ощутила вкус к жизни.

Владелица женского велосипеда спросила:

— Так ты говоришь, Ульф Халлдал был шофером у директора Магне Муэна?

Кристина посмотрела на нее, как посмотрел бы священник на прихожанина, задавшего вопрос во время литургии.

— Ну да, — ответила она наконец. — У Магне Муэна забрали права после одной аварии. Вождение в нетрезвом виде. Шесть лет назад.

— Но почему же, — продолжала велосипедистка, — Ульф Халлдал вел машину с американским министром, а не ту, где сидел его хозяин? Официальный государственный визит, а за рулем какой-то гражданский шофер?

Кристина молча пожала плечами. Встала, слегка покачиваясь, спустилась по четырем ступенькам с помоста, где мы сидели, подошла к стойке и взяла еще бутылку пива.

После чего села уже за другой столик. Внизу. Подальше от нас.

В 15.08 я сел в автобус номер 5. У Нидаросского перешейка нас остановили. Вошел полицейский и медленно проследовал вдоль прохода, пристально разглядывая пассажиров. Мое лицо он удостоил особого внимания.

Возле Новой улицы я вышел и поднялся вверх по улице Фритьофа Нансена. Мой велосипед по-прежнему стоял там, где я приковал его цепью к ограде. Поглядев сверху на город, я убедился, что ничего не изменилось. Все оставалось, как за минуту до столкновения моего «пежо» со старым дамским велосипедом.

Больше всего досталось колесам, ободья совсем покорежены. Рама уцелела, никаких видимых повреждений. Правда, в металле под лакированной поверхностью мог скрываться изъян. Как это было с городом подо мной.

Я отнес калеку домой. Отвинтил испорченные колеса и отправил в мусорный контейнер. В другое время, возможно, я собрался бы с силами, чтобы лучше использовать ресурсы, избежать отходов, постарался бы выпрямить ободья. Но не теперь.

Запер раму в пустом гараже. Вошел в дом. Поставил вариться картошку и включил радио.

Экстренное сообщение.

Скорбные голоса не добавили ничего к тому, что я уже знал. Разве что следующее.

В 11.15, всего через несколько минут после взрыва, какой-то мужчина позвонил в редакцию «Адрессеависен». На ломаном английском языке попросил телефонистку соединить его с кем-нибудь из сотрудников. После чего заявил, что представляет организацию латиноамериканских борцов за свободу «Венсеремос» и что покушение на американского министра обороны было местью за вмешательство США в дела Никарагуа.

Сотрудник газеты еще ничего не слышал о покушении, однако сообразил включить диктофон.

Запись воспроизвели для норвежского народа по обоим радиоканалам. Сквозь шорох ленты, к которому примешивалось взволнованное дыхание газетчика, народ услышал намеренно искаженный голос: «…вободу „Венсеремос“. Мы берем на себя полную ответственность за убийство министра обороны США. Это акт мести, призванный прекратить дальнейшее вмешательство в дела Никарагуа. В следующий раз мы убьем эту фашистскую свинью — президента!»

Щелчок — говоривший положил трубку. Несколько секунд еще слышен был слабый шум в редакционном помещении, затем в эфир снова вышла радиостудия и сообщила, что пока нет данных, позволяющих привязать к акции какую-либо из известных организаций в Латинской Америке, в названии или лозунгах которых есть слово «венсеремос». И что, по мнению телефонистки «Адрессеависен», говорили с норвежского телефона-автомата.

Траурная музыка.

Я сказал себе, что владелец магнитозаписи, успей он закрепить за собой права, может в двадцать четыре часа стать миллионером.

Картошка сварилась.

Бифштекс из холодильника.

Помидор.

Лук.

Этот деятель говорил нарочито низким голосом… Монотонно. По произношению национальность не определить.

Одно мне было ясно: Латинская Америка тут ни при чем. Я знал в Трондхейме многих беженцев с этого континента.

Так просто. Зайти в телефонную будку. Выдать себя за представителя той или иной группы. Лук на сковородке зазолотился.

Внезапно зазвонил телефон на кухонном столе. Голос Вегарда, одного из дежурных администраторов.

— Я только проверить, дома ли ты, — сказал он. — Тут тебя один постоялец спрашивает. Полицейский. Я направлю его к тебе, если ты не собираешься никуда уходить. Его зовут Аксель Брехейм.

Я медленно положил трубку на рычаг старого бакелитового аппарата, изготовленного в 1932 году.

Ну конечно.

Я совсем забыл про Маргошечку. Навязчивую Марго.

От которой я отвязался почти год назад.

5

Звонок в дверь повторился, прежде чем я успел открыть. На крыльце стояла велосипедистка. Ее рука только что оторвалась от кнопки. Велосипед стоял на дорожке за ее спиной.

— Я подумала, что не мешает поближе познакомиться с соседями, — сказала девушка, улыбаясь.

Я молча посторонился, пропуская ее в прихожую. Она сбросила туфли и зашагала дальше.

— Гостиная на втором этаже, — остановил я ее. — Дверь открыта. Я сейчас поднимусь.

Когда я вышел с кофейником из кухни, она еще стояла на лестнице между этажами, рассматривая один из моих двенадцати стеклянных ящиков с бабочками.

— Когда ты открыл, мне показалось, что ты ждешь кого-то другого, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не вовремя?