Я ехала, потому что не могла уже не ехать, выбраться по-другому не получалось, но я ехала… нет, только не просить. Что угодно, только не это. Просить что-то для себя у меня язык не повернется. Клянчить каких-то мелочей у святого — это абсолютно недостойно. Да это и не поможет. Не этим надо править свою жизнь… Но, может быть, я смогу ему чем-то помочь? Ведь есть же на самом деле силы… Меня не оставляет ощущение, что русский человек вполне в состоянии позволить себе однажды открыто взглянуть в глаза небу: «Я с Тобой. Я смогу Тебя защитить, положись на меня…» И других слов молитвы можно уже и вовсе не знать. На твою жизнь и этих хватит…

— Ты поедешь со мной, — заявила я своему «приспешнику» безапелляционно. Мой прихвостень вообще не в состоянии «слушаться маму», на что бы я его ни подбивала, все равно все будет по-моему, но сначала он хотя бы для проформы обязательно устроит разборку и скандал. Но сейчас он только глянул на меня — и безропотно засобирался в дорогу. У него язык не повернулся перечить… Ехать одна в будущую столицу православного мира я никогда не рискну. Если хочу оттуда вернуться. А вот с «подельником» — совсем другое дело. С ним я больше всего похожа на одинокую женщину с ребенком. Никто даже случайно не посмотрит…

Храм… В него невозможно войти просто так. Мы ходим, не замечая, какой вокруг на самом деле разреженный воздух. А там — там «нечто» в воздухе стоит плотной стеной, я вошла, натолкнувшись на невидимую преграду, упрямо продавила ее — и вот я внутри…

Когда мощи Серафима привозили в Саров, выстраивалась неимоверная толпа. Бесноватые… Двадцать километров до Дивеева… Сегодня на всей территории монастыря не было почти никого. Был официально праздничный день, Восьмое марта, а на самом деле — разгар поста. «С праздником, девушки!» — кинулся какой-то дебил к черным монашкам. «А что, праздник какой-то?» — пробормотала одна другой. Во придурок, они — не женщины…

Все, кто добрались в этот день до храма, жиденькой цепочкой переминались возле раки с мощами. Очень большой, темный резной короб со стеклом медленно приближался, все лучше различимый за спинами людей. Я смотрела на коричневое дерево, на его резьбу, оно было все ближе, ближе… И когда я поравнялась с ракой, издали подступавшее ощущение начало перебивать дыхание. Прикоснулась к дереву — и понеслось…

…Я это видела. Сонм людей, густая-густая толпа, где каждый был стиснут телами соседей. И каждый пытался метаться в безвоздушном пространстве, люди извивались, но могли только пошевелить головами. Их лица искажало что-то нечеловеческое, не бывает таких искаженных лиц, таких мучительно-яростно открытых ртов. Как на картине «Крик»… Эти люди кричали. Беззвучно, страшно, дико, нечеловечески кричали…

Я задыхалась от рыданий, я рухнула на камни пола, вцепившись в резное дерево, мне надо было успеть, больше всего в жизни мне надо было успеть взмолиться — дико, страшно: прости нас, защити нас…

Все эти люди — это было как на той картине… Все это было… Я верю в то, что видела сама…

Синдром Буратино

— У нас в партии тоже есть православные… — глухо сопротивлялся Алексей моим нападкам. — Елькин мог бы и по-громче тебя на меня тогда… заорать.

Да, точно, когда я взвилась из-за Серафима, мы же были не одни. Вокруг были еще нацболы. И я при них так прокололась… Но потому что это уже невозможно!

Я кивнула про себя, оборачивая слова Алексея против него самого: «Мог бы… Но ведь не заорал…»

— Мы собираем вместе людей разных уклонов, — продолжал он сопротивляться.

— И что это получается за Вавилон? Даже если в обществе главенствуют две идеи, оно уже надвое разделено. Чтобы всех объединить, должна быть всего одна точка приложения. Приложения всего: помыслов, действий. Для всех.

— У нас широкая позиция.

— Ваша широкая позиция — ваше узкое место. Получается пирамида со срезанной верхушкой, какая-то размытая промежуточная цель. У вас потому тоска эта во всем, что не может вот это быть главным смыслом в жизни. НАШ-то человек вот уж точно рождается для другого. Какой-то самообман, вы как будто сами себе не позволяете увидеть, что цели-то могут быть гораздо выше, что вершина у пирамиды должна быть — и она есть. А у вас — какой-то «синдром Буратино» наоборот: вы живете и не знаете, что за холстом на стене находится дверь, а за дверью… да все, что угодно.

А знающие люди ведь говорили: не будет других на Руси, только те, кто верит. Святой праведный Иоанн Кронштадтский: «Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня! Русский человек должен понять это и благодарить Бога за то, что он Русский».