Читаем Река Хронос полностью

— Это мы, немцы, можем рассуждать об экономии. А Сталин не знает такого слова. Если ему надо построить в тундре город, он просто приказывает. Если для того, чтобы построить город, надо убить двадцать тысяч человек, заморить голодом еще миллион, он сделает это не моргнув глазом. Для него нет ограничений. И если русские разрабатывают сейчас новое секретное оружие, чтобы уничтожить Германию, Сталину может доставить наслаждение провести испытания именно на немецком городке.

— Эти дома из фанеры? — спросил Шелленберг.

— Мой агент принимал участие в строительстве городка. Там все натуральное. Знаете, как его называют заключенные?

— Разумеется, нет.

— Его называют Берлином. Смешно?

— У меня возникла одна идея, — сказал Шелленберг. — Вы же сами сказали, что Сталин непредсказуем. Допустим, что он решил создать там зимний туристический центр…

— И строить его в строжайшей секретности? Чушь!

— Тогда для нас самое важное, — сдался Шелленберг, — узнать, что это за оружие.

— Великолепно! И у меня есть некоторые соображения по этой части. Для чего мне надо подключить к работе вашу русскую агентуру из управления А-6.

— Я должен буду доложить об этом шефу.

— Нет, Вальтер, вы не будете об этом докладывать, — твердо возразил Канарис.

Принесли кофе, ликер и любимое печенье сладкоежки Шелленберга. И тот испытал благодарность к адмиралу.

— Почему я не буду докладывать? — спросил Шелленберг.

— Потому что когда мы с вами будем готовы, то выйдем с совместным докладом к фюреру. Если вы доложите об этом Гейдриху или даже Гиммлеру, вы получите выговор за то, что так отстали от военной разведки. И докладывать Гитлеру будет кто угодно, но не вы, вы же потеряете на этой истории и пост, и карьеру, и доброе имя. — Канарис протянул холеные пальцы через стол и дотронулся до руки Шелленберга. — Вальтер, я искренне симпатизирую вам. И не хочу вашей гибели. Если в ближайшие месяц-два ваши агенты не смогут найти сведений, к которым не нашли хода мои люди, вы погибли. Если мы с вами делаем все сообща, вы сможете занять место Гейдриха, а он пускай остается протектором Богемии и Моравии. И Бог ему в помощь.

Канарис не спеша допил кофе и поставил чашечку на стол.

— Что же должны узнать мои агенты? — спросил Шелленберг.

— За последние годы Сталин арестовал тысячи и тысячи ученых. Но, как вы знаете, Вальтер, далеко не все они гниют в лагерях. Большинство продолжают работать за решеткой. И это коммунистам выгодно — они имеют рабов, благодарных им за то, что живы.

— Не говорите об этом Гиммлеру, — улыбнулся Шелленберг. — Он умрет от зависти.

— Мы далеко отстаем в масштабах и цинизме… Хотя, допускаю, догоним. Если ввяжемся в большую европейскую войну.

— Фюрер не допустит этого. Он величайший мастер ходить по острию ножа.

— А когда он поскользнется, то угодит на лезвие яйцами, это очень больно.

Шелленберг отвернулся, скрывая улыбку. В своих шутках Канарис заходит слишком далеко. И не хочет понимать, что дозволенное адмиралу не дозволено молодому подчиненному Гейдриха.

— Вся логика нашей империи, — продолжал Канарис серьезным голосом, — толкает нас к войне. Вы знаете Чехова?

— Это русский писатель?

— Правильно. Мюллер никогда о нем не слышал. Чехов писал где-то, что если в первом действии драмы на стене висит ружье, то в четвертом акте оно должно выстрелить. Мы живем в стране, где ружье слишком давно висит на стене. Мы вооружены куда сильнее, чем нужно для аншлюса. Фюрер воображает себя мессией. Он, безусловно, втянет нас в войну.

— Не с кем, — осторожно возразил Шелленберг.

— А Польша? А Греция? А Югославия? Гитлер презирает эти народы. И полагает себя безнаказанным. И потому он пойдет на Восток. Сталин тоже знает об этом. Он страшится измены в своем лагере, но еще больше страшится нас.

Канарис был циничен, он был циничен даже по отношению к фюреру, и это претило Шелленбергу, который понимал, что рано или поздно цинизм Канариса, его показная беспартийность приведут его к измене. И тогда надо будет держаться от него подальше.

— Мы отошли от основной темы, — мягко, но со скрытым упреком сказал Шелленберг.

— Вы правы, коллега, — ответил Канарис. — Все слишком завязано в один клубок. Так вот, помимо ученых-физиков, которые арестованы, так сказать, естественным путем, за пересказанную сплетню или плохое социальное происхождение, по моим сведениям, есть большая группа физиков и близких по специальности ученых и инженеров, которые были изъяты из своих институтов за последние пять лет без всякого суда. Кто они, что о них известно, кто из них вернулся… это должны узнать ваши люди.

— Вряд ли это возможно.

— Возможно. У этих профессоров и инженеров остались семьи. Я допускаю, что они каким-то образом поддерживают отношения.

— Почему именно физики?

— К сожалению, я не могу сейчас прочесть вам, мой юный друг, лекцию об атомной физике, но я обязательно пришлю вам папку, Вальтер, а вы обещаете мне прочесть ее сегодня же ночью. Это изумительно интересное чтение. Некоторые физики подозревают, что мы имеем дело с оружием будущего, с ужасным оружием, мой друг.

— Почему его нет у нас?