Мы молчим. Как будто онемели от уважения к покойной. Даже Марианне, выбравшая такой открытый и непринужденный тон, испытывает неловкость. Только теперь я замечаю, что окно выходит на реку. Оно открыто, и я слышу шум воды, доносящийся снизу.

— Как хорошо, — говорю я. — Приятно слышать реку.

— Окно выходит на запад, — говорит Марианне.

— Конечно. — Я вижу, что солнце уже зашло за высокие ели, растущие под окном.

— Мне пора, — говорит Ребекка.

— Может, останешься и поешь с нами? — спрашивает Марианне.

Ребекка мотает головой:

— Я должна встретиться с Кристианом. Это мой жених.

— Тогда не смею задерживать, — с улыбкой говорит Марианне.

Я понимаю, что мне хочется, чтобы Ребекка осталась, что мне страшно остаться наедине с Марианне. Я не знал, что она приготовила ужин.

— Приходи в гости, — приглашает Марианне Ребекку. — Если захочешь, мы вместе послушаем «Ladies of the Canyon».

— С удовольствием, — говорит Ребекка.

Я стою в дверях рядом с моей квартирной хозяйкой и чувствую, что краснею. Ребекка замечает это и, как всегда, спешит поддразнить меня:

— Почему ты покраснел, Аксель?

— Коробки оказались тяжелее, чем я думал.

— Ах, вот в чем дело! — Она демонстративно целует меня в губы. — Желаю удачи, дорогой!

— Спасибо. И спасибо за помощь. Привет Кристиану, с которым я еще незнаком.

— Передам, — говорит Ребекка. — Берегите его, — просит она Марианне, сверкнув глазами. — Заставьте его полюбить Джони Митчелл. Вне дома он совершенно беспомощен. Только и знает, что занимается. Бедняжка. Правда, он слишком много занимается. И даже не знает, кто такие «Битлз».

— Сделаю все, что от меня зависит, — обещает Марианне. — К тому же я не разрешаю заниматься вечером. Ничего другого квартирная хозяйка не может запретить этому молодому целеустремленному человеку.

— Это верно, — соглашается Ребекка. И протягивает Марианне руку. — Спасибо, фру Скууг. Мне было приятно с вами познакомиться.

— Марианне. Зови меня просто Марианне.

— Хорошо, — говорит Ребекка и идет к машине. Машет нам и уезжает в город, в мою квартиру, к своему жениху. Господи, думаю я, что я наделал!

Куриные крылышки с Марианне Скууг

На кухне я вижу, что Марианне поставила на стол бутылку красного вина. Почему меня так интересует вино? — думаю я, с болью понимая, что алкоголь в нашей семье слабое место. Мама выпила много вина перед тем, как утонула в водопаде. Но передается ли это по наследству?

Все лето мне хотелось выпить. Ребекка научила меня пить белое вино. «Оно пробуждает в человеке творческие способности», — говорила она. И была права. Белое вино стимулировало. Когда я пил белое вино, ко мне приходили концертные планы. Я придумывал изысканные программы, соединял композиторов, говорил о еще не прочитанных книгах, о великих симфониях. Красное вино действовало иначе. Оно было как наркотик в крови, давало желанное опьянение, не притупляя чувств. Но от него я становился тяжелым, очень тяжелым. Красное вино хорошо для людей, которые тоскуют по чему-то, чего у них нет, а если и не тоскуют, то хотя бы стремятся отдохнуть от самих себя. Белое вино для людей, которым всегда нужен стимулятор. Есть люди, пьющие красное вино, а есть — пьющие белое. Ребекка явно принадлежала к тем, кто пьет белое вино. А Марианне, наверное, — красное. Что предпочитал я сам, не знаю. Знаю только, что мне нравилось пить вино и что для пианиста это губительно.

Марианне стоит у меня за спиной и читает мои мысли:

— Можешь пить колу, если хочешь.

— Красное вино подойдет.

— Я помню, тогда, в «Бломе», ты заказал красное вино.

Значит, она не забыла «Блом», думаю я.

— Тогда мне было семнадцать, — говорю я.

— Я не знала. Думала, тебе уже восемнадцать. Ты не по годам взрослый.

Она жестом приглашает меня к столу.

— Моя мама любила красное вино, — говорю я.

— Знаю. Она была моей пациенткой. Теперь, когда ее уже нет, я могу это сказать. По крайней мере, ее сыну. Твою маму огорчала ее привязанность к алкоголю.

— Да. Она ее и сгубила. Мама выпила почти две бутылки у Татарской горки до того, как это случилось. От красного вина она становилась мрачной. В последние годы я замечал, что она начинала сердиться уже после нескольких рюмок. Мне тяжело думать, что она утонула сердитой.

— Так бывает, — говорит Марианне, поливая салат заправкой.

— Помочь тебе? Я могу нарезать хлеб, — предлагаю я.

— Да, пожалуйста. Ты хотел еще что-нибудь рассказать о своей маме?

— Нет. — Я узнаю нож, которым в тот раз порезалась Аня. — Я вспомнил о ней только потому, что знал, что она у тебя лечилась.

— А что сейчас делает твой отец? — Марианне накладывает на тарелки куриные крылышки и салат, сначала — мне, потом — себе.

— Он переехал в Суннмёре к одной деловой даме по имени Ингеборг. Они собираются вместе продавать дамское белье. Я уже давно ничего о нем не знаю.

Марианне внимательно меня слушает.

— Мужчины плохо умеют справляться с горем, — говорит она. — И не выносят одиночества. Многие сразу же находят себе даму сердца.