Меланхтон, переживший Аугсбургский мир на пять лет, не был уверен, что ему нужна эта отсрочка. Он пережил свое лидерство не только в переговорах с католиками, но и в определении протестантского богословия. Он настолько освободился от Лютера, что отверг полное предопределение и телесное присутствие Христа в Евхаристии,60 И он пытался сохранить важность добрых дел, настаивая вместе с Лютером на том, что они не могут обеспечить спасение. Возникла ожесточенная полемика между «филиппистами» — Меланхтоном и его последователями — и ортодоксальными лютеранами, которые орали в основном из Йены; они называли Меланхтона «отступником-мамлюком» и «слугой сатаны»; он называл их идолопоклонническими софистическими болванами.61 Профессора привлекались или увольнялись, заключались в тюрьму или освобождались, по мере того как приливала и отливала теологическая лава. Обе партии сходились в том, что провозглашали право государства подавлять ересь силой. Меланхтон вслед за Лютером санкционировал крепостное право и отстаивал божественное право королей;62 Но он хотел бы, чтобы лютеранское движение, вместо того чтобы вступать в союз с князьями, искало защиты у муниципальных бюргерских аристократий, как в Цюрихе, Страсбурге, Нюрнберге и Женеве. В самые характерные моменты он говорил как эразмианец, которым он надеялся стать: «Давайте говорить только о Евангелии, о человеческой слабости и божественном милосердии, об устройстве Церкви и истинном богослужении. Успокоить души и дать им правило правильного поведения — разве не в этом суть христианства? Все остальное — схоластические дебаты, сектантские споры».63 Когда смерть пришла к нему, он воспринял ее как благодатное освобождение от «ярости теологов» и «варварства» «этого софистического века». 64 История превратила в генерала на революционной войне того, кого природа наделила ученостью, дружелюбием и миром.

ГЛАВА XXI. Джон Кальвин 1509–64

I. МОЛОДЕЖЬ

Он родился в Нуайоне, Франция, 10 июля 1509 года. Это был церковный город, в котором главенствовали собор и епископ; здесь он с самого начала получил пример теократии — управления обществом священнослужителями во имя Бога. Его отец, Жерар Шовен, был секретарем епископа, проктором соборного капитула и фискальным прокурором графства. Мать Жана умерла, когда он был еще маленьким; отец женился снова, и, возможно, своим мрачным характером Кальвин был обязан суровому воспитанию. Жерар предназначил трех своих сыновей для священства, уверенный, что сможет хорошо их устроить. Он нашел благодеяния для двоих, но один из них стал еретиком и умер, отказавшись от таинств. Сам Жерар был отлучен от церкви после финансового спора с главой собора, и у него возникли проблемы с погребением в святой земле.

Жана отправили в Коллеж де ла Марш при Парижском университете. Он зарегистрировался как Иоганн Кальвин и научился отлично писать по-латыни. Позже он перешел в Коллеж де Монтегю, где наверняка слышал отголоски знаменитого ученика Эразма; и оставался там до 1528 года, когда туда поступил его католический коллега Игнатий Лойола. «Истории, которые в свое время рассказывали о неразумной юности Кальвина, — говорит один из католических авторитетов, — не имеют под собой никаких оснований». 1 Напротив, имеющиеся свидетельства указывают на усердного студента, застенчивого, молчаливого, набожного и уже «строгого цензора нравов своих товарищей»;2 но при этом любимого друзьями, как сейчас, так и позже, с непоколебимой верностью. В горячей погоне за эзотерическими знаниями или увлекательными теориями он читал по ночам; еще в студенческие годы у него появились некоторые из тех многочисленных недугов, которые мучили его зрелую жизнь и помогли сформировать его настроение.

Неожиданно в конце 1528 года от отца пришло указание отправиться в Орлеан и изучать право, предположительно, по словам сына, «потому что он считал, что наука о законах обычно обогащает тех, кто ей следует».3 Кальвин с готовностью взялся за новую учебу; право, а не философия или литература, казалось ему выдающимся интеллектуальным достижением человечества, способным привести анархические порывы человека к порядку и миру. Он перенес в теологию и этику логику, точность и строгость «Институтов» Юстиниана и дал своему шедевру аналогичное название. Он стал прежде всего законодателем, женевским Нумой и Ликургом.