Читаем Ребекка полностью

Ребекка

The shame and the degradation.	Стыд и деградация.
The lie we lived, she and I.	Ложь, в которой мы жили, она и я.
The shabby, sordid farce we played together.	Жалкий, омерзительный фарс, который разыгрывали вдвоем.
Before friends, before relations, even before the servants, before faithful, trusting creatures like old Frith.	Перед друзьями, перед родными, даже перед прислугой, перед верными, доверчивыми душами вроде Фриса.
They all believed in her down here, they all admired her, they never knew how she laughed at them behind their backs, jeered at them, mimicked them.	Все здесь, в Мэндерли, верили в нее, все ее обожали, они не знали, что она смеется над ними у них за спиной, издевается, передразнивает.
I can remember days when the place was full for some show or other, a garden party, a pageant, and she walked about with a smile like an angel on her face, her arm through mine, giving prizes afterwards to a little troop of children; and then the day afterwards she would be up at dawn driving to London, streaking to that flat of hers by the river like an animal to its hole in the ditch, coming back here at the end of the week, after five unspeakable days.	Я помню дни, когда в доме было полно гостей, приехавших на какой-нибудь праздник, прием на открытом воздухе, маскарад, когда она ходила со мной под руку с ангельской улыбкой на губах, раздавая призы детям, а на следующее утро вставала на рассвете, мчалась на машине в Лондон, в эту ее квартиру на Темзе, как зверь в свое логово, и возвращалась в конце недели после пяти не поддающихся описанию дней.
Oh, I kept to my side of the bargain all right. I never gave her away.	О, я часто выполнял условия сделки, я ни разу не выдал ее, не проговорился никому ни словом.
Her blasted taste made Manderley the thing it is today.	Благодаря ее проклятому вкусу Мэндерли стал тем, что ты видишь сейчас.
The gardens, the shrubs, even the azaleas in the Happy Valley; do you think they existed when my father was alive?	Сады, кустарник, даже азалии в Счастливой Долине... думаешь, они были при жизни отца?
God, the place was a wilderness; lovely, yes, wild and lonely with a beauty of its own, yes, but crying out for skill and care and the money that he would never give to it, that I would not have thought of giving to it - but for Rebecca.	Господи, тут все было так запущено - дикий уголок, прелестный, по-своему красивый, да, но вопиющий о заботе и умелом попечении, о деньгах, которые отец не захотел бы, а я не додумался бы вложить сюда... если бы не Ребекка.
Half the stuff you see here in the rooms was never here originally.	Половины всего добра, что находится в комнатах, здесь раньше не было.
The drawing-room as it is today, the morning-room -that's all Rebecca.	Парадная гостиная, кабинет - дело ее рук.
Those chairs that Frith points out so proudly to the visitors on the public day, and that panel of tapestry -Rebecca again.	Кресла, которые Фрис так гордо показывает в приемный день посетителям, и гобелены - снова она.
Oh, some of the things were here admittedly, stored away in back rooms - my father knew nothing about furniture or pictures - but the majority was bought by Rebecca.	О, конечно, кое-что из этого было и раньше, распиханное по задним комнатам - мой отец не смыслил ни в картинах, ни в мебели, - но основную массу купила Ребекка.
The beauty of Manderley that you see today, the Manderley that people talk about and photograph and paint, it's all due to her, to Rebecca.'	Своей красотой Мэндерли, такой, какой он сейчас, Мэндерли, о котором говорят, который фотографируют и рисуют, обязан ей, Ребекке.
I did not say anything.	Я ничего не сказала.
I held him close.	Только крепче прижала его к себе.