Читаем Рассказчица полностью

На последних словах у меня выступили слезы. До этого я не понимала, как сильно хочу ее увидеть. У нас с гран-мама были не лучшие отношения, но теперь у нас больше никого не осталось.

– Я все расскажу, Ваше Высочество, – сказал помощник, сжав мои руки. – Я все расскажу.

Новый год будет хорошим и счастливым.

Счастливого Рождества, твоя А.

– Так что случилось? – недовольно спрашиваю я. – Раз у нее получилось доказать, что она – это она, почему пришлось уехать в Нью-Йорк? Зачем Ашбурну делать ей фальшивые документы?

Моя голова покоится на теплом местечке между плечом и грудью Эвана. Он держит дневник перед глазами, но вздыхает и опускает его на живот. Я чуть поворачиваюсь, полностью кладу голову ему на грудь.

– Я не знаю, – честно говорит он.

Такое от него редко услышишь.

– А ты можешь это записать на бумажке?

– За хорошие деньги. – Он недвусмысленно поигрывает бровями.

– У меня есть кредитка. – я передаю ему дневник.

…Рождество в Криспин-Корте приходит и уходит. Ашбурн вручил Анне не только ее дневники, но и эмалированную музыкальную шкатулку, новый дневник, обтянутый флорентийской бумагой из Италии, и восемь пар туфель. «Простить можно многое, – сказал он. – Но не ужасную обувь». Анна подарила ему нож для открытия конвертов с гравировкой и кожаную тетрадь с его инициалами.

Из коротких и резких записей становится ясно, что Анна снова начала терять терпение. Второго января они спорили, насколько развод вписывается в нормы морали. Два дня спустя – о том, где именно должна лежать десертная ложка при полной сервировке. Анна, как сказала бы моя мама, превратилась в «капризулю» или, если бы ее история не была настолько печальной, «мелодраматичную барышню».

10.1.1921

Я в гневе. Я опечалена. Я забыта. Очевидно, я проклята – если не пребывать в Аду, так в Чистилище.

С тех пор как я доказала помощнику посла, что я не вру, прошло две недели и четыре дня. С тех пор как мне в Париже пообещали встречу с бабушкой – девять месяцев.

Утром за завтраком – очередным свиданием с сэром Ашбурном за липкой яичницей и гадкой английской фасолью – мое терпение лопнуло.

– Когда вы отведете меня к бабушке? – требовательно спросила я. Он до этого говорил о лошадиных бегах, поэтому не понял, к чему я задала этот вопрос. Но я продолжила, чувствуя закипающий гнев: – Я вам не игрушка для развлечений, Сирил, не зверушка вроде Джорджи.

Ашбурн мог бы попасться на уловку, но нет. Он вздохнул. Он будто скомкался, как бумажная кукла, и впервые с нашего знакомства стал выглядеть на свой возраст.

– Милая, твоя бабушка… – медленно начал он, – уехала в Данию.

В его голосе остро чувствовалось сожаление.

– Отдохнуть? – спросила я. – Не страшно. Она ведь там родилась, там ее семья. Уверена, она вернется, и, когда это произойдет, я требую нашей встречи. Больше никаких посредников. Я могу говорить от своего имени сама.

Ашбурн печально на меня посмотрел.

– Она уехала туда жить.

– Ей же сообщили, что я здесь? – недоверчиво спросила я. – Ей сообщили, что я здесь? – повторила я, срываясь на крик.

Он что, скрывал меня от нее, держал меня здесь как игрушку для развлечения?

– Сообщили, – сказал он.

По моей щеке сбежала слеза.