Читаем Расшифровка полностью

Как мне и представлялось, почтенный Янь носил очки с большим количеством диоптрий, ему было далеко за семьдесят, почти восемьдесят лет, у него были белоснежные волосы и хитрый, загадочный взгляд, лишавший его подобающего старику благожелательного и благородного вида. Когда я нагрянул к нему, он сидел, склонившись над разложенной во весь столик доской вэйци, правой рукой раскатывая два золотистых массажных шарика, в левой зажав белый игральный камень, глубоко задумавшись. Но напротив него не было соперника: он играл сам с собой. Да, играл сам с собой, все равно что сам с собой разговаривал, печально-торжественный и одинокий в своем стремлении оставаться в строю. По словам его внучки, пятнадцатилетней школьницы, после выхода на пенсию дедушка необъяснимо привязался к вэйци, дни напролет проводил то за игрой, то за чтением книг о ней, мастерство его росло, и теперь ему сложно было найти в окру́ге достойного противника, оставалось лишь разыгрывать партии с книгами.

Слышите? На самом деле он играл не с собой, а с мастерами!

Наша беседа началась как раз с занявшей всю столешницу доски вэйци. Старик с гордостью сообщил мне, что вэйци – отличный способ прогнать одиночество, размять ум, укрепить дух, продлить жизнь и проч., и проч. Перечислив всевозможные достоинства этой игры, старик назвал любовь к вэйци своей «профессиональной болезнью».

– Жизнь каждого дешифровщика естественным образом связана с той или иной игрой наподобие шахмат, и особенно это касается людей заурядных: как некоторые бандиты или наркоторговцы на старости лет ударяются в благотворительность, так и любую посредственность в конце концов завораживает шахматное искусство.

Вот что сказал мне старик.

Его слова приоткрыли мне правду, но все же…

– Почему именно «любую посредственность»? – спросил я.

Старик немного подумал.

– Потому что гениальные дешифровщики могут дать волю своему рвению и уму в профессии. Их таланту снова и снова находят применение – они сами, их ремесло, и от этой постоянной работы, развития их души безмятежны и глубоки, им не знакома горечь от необходимости себя сдерживать, они не знают печали увядания. То, что никто не сдерживает, не ищет себе новый выход, то, что не увядает, не стремится к возрождению. Старость для гения – время подводить итоги и предаваться воспоминаниям, прислушиваться к собственному прекрасному эху. А для людей заурядных, вроде меня… Таких, как я, в наших кругах зовут «половинкой неба» – это значит, что ты по-своему талантлив, но никогда в жизни не достигнешь того, что под силу гению, вместо этого десятками лет будешь что-то искать, сдерживаться и по-настоящему так себя и не проявишь. Такому человеку в старости нечего вспомнить, нечему подводить итоги, чем же ему заняться? По-прежнему искать, неосознанно искать возможность показать, на что он способен, бороться за эту возможность, как умирающий борется за жизнь. Отсюда любовь к шахматному искусству. Это во-первых.

Во-вторых, если посмотреть на это с другой стороны, долгий труд, упорство, помыслы гения направлены на то, чтобы идти до конца по узкой тропке, и даже если сердце пожелает чего-то другого, захочет отвлечься, мозг настолько заточен под одно-единственное направление, что сердцу уже не вырваться (от слова «вырваться» у меня мурашки пробежали по коже, как будто меня потянули за душу). Они уже не могут свободно размахивать «шпагой мысли», она способна лишь колоть, как игла, и вести вперед. Знаете, в чем корень безумия? Ненормальность гения сродни ненормальности сумасшедшего, и то и другое проистекает из чрезмерной увлеченности. Думаете, они будут в старости играть в шахматы или вэйци? Какое там, они не смогут!

Помолчав, старик продолжил: