Читаем Расшифровка полностью

Мне не нравился облик 701-го из легенд, но мне не пришелся по вкусу и его нынешний вид. Было ощущение, словно я шагнул, а под ногой оказалась пустота. Позже, правда, я узнал, что у 701-го есть тайный «двор во дворе», я-то попал в новую жилую зону, а вот «двор во дворе», как пещеру внутри другой пещеры, я сам вряд ли нашел бы, а даже если бы и нашел, никто бы меня туда не пустил. Часовые там похожи на призраков, что вдруг возникают перед тобой из ниоткуда, и от них веет гнетущим холодом, как от ледяных статуй. Они запрещают тебе приближаться к ним, будто боятся, что тепло твоего тела растопит их, будто они и впрямь слеплены из снега и льда.

Я провел в 701-м около десяти дней и, как вы понимаете, встретился с Василием, чье настоящее имя Чжао Цижун. Я увиделся и с немолодой женой Жун Цзиньчжэня, Ди Ли – она до сих пор работала на прежнем месте. Годы несколько подточили ее высокий рост, но она все равно казалась выше и крупнее многих. У нее не было ни детей, ни родителей; по ее словам, для нее ребенком и родителем стал Жун Цзиньчжэнь. Теперь, сказала она, ее огорчало лишь то, что нельзя уйти раньше срока со службы (из-за специфики ее работы). Выйдя в отставку, она собиралась перебраться в «Линшаньскую здравницу», чтобы каждый день проводить с мужем. Пока что она могла навещать его только во время отпуска, по месяцу-два в год. Не знаю отчего, то ли от многолетней работы в секретном отделе, то ли от долгой жизни в одиночестве, но она производила впечатление человека еще более отстраненного и молчаливого, чем Жун Цзиньчжэнь из легенд. Честно говоря, что Василий, что жена Жун Цзиньчжэня не слишком-то мне помогли, им, как и другим сотрудникам 701-го, не хотелось ворошить печальное прошлое Жун Цзиньчжэня, и даже когда удавалось их разговорить, они постоянно путались в деталях, словно печаль отняла у них память, и они не только не хотели откровенничать, но и попросту не могли. Возможно, самый действенный и уместный способ что-либо скрыть – тот, при котором невозможность рассказать служит нежеланию рассказывать.

С женой Жун Цзиньчжэня я разговаривал вечером, но так как я мало что от нее добился, я достаточно быстро вернулся в гостиницу. Вскоре после возвращения, как раз когда я делал кое-какие пометки в блокноте (записывал то, что услышал от Ди Ли), ко мне вдруг вломился без спросу незнакомец лет тридцати на вид, представился специалистом отдела безопасности 701-го, назвал свою фамилию, Линь, и принялся дотошно меня допрашивать. Откровенно говоря, он вел себя крайне недружелюбно и даже обыскал без разрешения мой номер и вещи. Я не сомневался, что результаты обыска убедят его в правдивости моих слов – в том, что я хочу прославить их героя Жун Цзиньчжэня, поэтому не возражал против этой незаконной проверки. Однако он по-прежнему мне не верил, все о чем-то допытывался, придирался и в конце концов заявил, что должен забрать все мои документы: удостоверение журналиста, служебный пропуск, удостоверение личности и членский билет союза писателей, а еще блокнот, в котором я делал заметки, – сказал, что им нужно навести обо мне справки. Я спросил, когда мне все это вернут, он ответил, что это зависит от итогов расследования.

Ту ночь я провел без сна.

Наутро меня отыскал тот же человек, Линь, только теперь его отношение ко мне заметно улучшилось: первым делом он как следует извинился за свою бесцеремонность и любезно вернул мне документы с блокнотом. Очевидно, он остался доволен результатами проверки, как, впрочем, я и ожидал. Неожиданностью стала прекрасная новость, которую он мне принес: со мной хотел увидеться начальник отдела.

В сопровождении Линя я уверенно пересек три поста и очутился в запретном «дворе внутри двора».

Три поста: первый стерегла военная полиция, два человека, вооруженных пистолетами, с дубинками на поясе; второй пост охраняли солдаты Народно-освободительной армии, тоже двое, с черными блестящими винтовками, по забору вилась колючая проволока, посреди прохода стоял круглый каменный блокгауз, оснащенный телефоном и, кажется, пулеметом; третий пост патрулировал, прохаживаясь туда-обратно, всего один человек в штатском, безоружный, с рацией.