В город Б. были брошены все силы. После обеда туда по приказу директора приехал Василий – ему поручили вернуть Жун Цзиньчжэня в больницу. Однако директор, видимо, понимал, что Жун Цзиньчжэнь ни за что на это не согласится, и потому, отдавая приказ, снабдил Василия дополнительными инструкциями: если он наотрез откажется уезжать, ты, Василий, не отходи от него ни на шаг, смотри, чтобы с ним ничего не случилось.

В итоге, конечно, Василий следовал не приказу, а дополнительным инструкциям.

Никто и подумать не мог, что эта крошечная уступка навлечет на 701-й большую беду.

6

Следующие несколько дней Жун Цзиньчжэнь, точно призрак, блуждал по городу, бродил по закоулкам, заглядывал в каждый уголок; ночами – долгими, сводящими с ума ночами – он убивал время, думая о чем-то далеком. Большие надежды обернулись, естественно, большим разочарованием, а ночь стала временем его пыток. Он терзался, мучился, не мог спать, и невыносимая ясность сознания давила на него, жгла огнем. Он прощупывал мысленно каждый проведенный в Б. день, каждую ночь, устраивал над собой суд, пытаясь понять, в чем он ошибся. Впрочем, все теперь шло не так, и вместе с тем все было правильно… Он словно очутился во сне, попал в иллюзорный мир. Его не покидала растерянность, слезы горечи и гнева обжигали глаза; в эти тяжелые часы Жун Цзиньчжэнь напоминал увядающий цветок, все быстрее и быстрее теряющий лепестки, заблудшего ягненка, блеющего все тише и жалобнее.

С момента кражи прошло шесть дней, наступил вечер. Этот важный, печальный вечер начался с ливня, который вымочил Жун Цзиньчжэня с Василием до нитки; Жун Цзиньчжэнь к тому же раскашлялся, так что им пришлось пораньше вернуться в гостиницу. Они улеглись по кроватям; усталость их не заботила – куда тягостнее было слушать нескончаемый стук капель за окном.

Непрестанный шум дождя натолкнул Жун Цзиньчжэня на страшную мысль…

[Далее со слов директора Чжэна]

Жун Цзиньчжэнь, как лицо заинтересованное, высказывал немало оригинальных идей, чтобы помочь поискам. Например, он предположил, что целью кражи были деньги, и, если так, вполне вероятно, что вор забрал деньги и избавился от остального, выбросил драгоценный блокнот, как макулатуру. Мысль была здравой, следственная группа сразу взяла ее на вооружение, так что мусорные баки и свалки Б. день за днем удостаивались самого пристального внимания. Разумеется, Жун Цзиньчжэнь был одним из тех, кто в них рылся, он был настоящим предводителем, самым неутомимым, самым усердным – другие поворошат разок и идут дальше, а он не успокоится, пока лично не перевернет все на том же месте вверх дном.

Но на шестой вечер хлынул ливень, зарядил без остановки. Вода хлестала с неба на землю, текла с земли под землю и в два счета залила, заполонила каждый уголок города Б. Весь 701-й во главе с Жун Цзиньчжэнем с болью думал о том, что даже если блокнот отыщется, безжалостный дождь превратит драгоценные записи в чернильные кляксы. К тому же блокнот наверняка унесет потоком, и найти его будет еще труднее. Так что все мы из-за этого дождя измучились и пали духом, а Жун Цзиньчжэнь, конечно, измучился и пал духом пуще других. Знаете, с одной стороны, это был обыкновенный, безобидный дождик, который не имел к вору никакого отношения, а с другой, он был его сообщником, молчаливым подельником – дождь продолжил начатое вором, чтобы наше положение стало еще более критичным и безнадежным.

Этот дождь затопил последнюю надежду Жун Цзиньчжэня… [Продолжение следует]

Слышите? Дождь затопил последнюю надежду Жун Цзиньчжэня!

Дождь снова заставил его ощутить – еще отчетливее, еще сильнее, чем прежде, – неотвратимость удара судьбы: казалось, неведомая внешняя сила управляла событиями, воплощала в жизнь его страхи, делала невообразимое возможным, свирепствуя и подставляя его на каждом шагу.

Дождь напомнил ему о другой таинственной истории, которая случилась двенадцать лет назад: во «сне Менделеева» он проник в райские чертоги «Фиолетового шифра» и всего за одну ночь снискал себе славу. Он был уверен, что подобного чуда больше никогда не произойдет, слишком уж оно удивительно, настолько, что о нем и мечтать не смеешь. А теперь ему казалось, что чудо повторилось, только оно сменило обличье, как свет сменяется тьмой, как радугу сменяют облака. Это лицевая сторона и изнанка одной и той же сущности; когда столько лет вращаешься вокруг нее и уже видел ее лицевую сторону, рано или поздно увидишь и ее изнанку.

Но что же это за сущность?