Читаем Райцентр полностью

— Это мой брат, Тимур, — с гордостью говорит Володя, показывая Варе на брата. — Мой старший брат. Он ученый и все такое — в Москве учится…

Они подходят к Филипычу.

— Вставай, — говорит Володя Филипычу. — Хочешь поехать с нами на речку?

— Пива хочу… Купи пива, а?

— Да брось ты это пиво… У нас водка есть. Поедешь?

— Водочка? — улыбается Филипыч. — Поеду… Только все равно купи еще пива.

— Купи ему… — говорит Тимур, брезгливо рассматривая одежду Филипыча. — Этот?

— Ну да…

— Ой, Вова, Вова! Думал, что-нибудь стоящее!

— Еще как стоящее, посмотришь! Надо ехать, а то будет дождь. — Володя смотрит на небо. — Да и ее надо забрать…

— Думаешь, она там?

— Как в аптеке, мы ж договорились.

Тимур опять смотрит на Филипыча.

— Будем знакомы. Я — Тимур, — говорит старший брат Володи, протягивая руку.

— Купи пива, собака, — говорит Филипыч и смеется. — Ха-ха-ха!

— Чего он? — удивляется Тимур.

— Да не обращай внимания — на него находит.

Володя берет кружку пива. Филипыч выпивает ее, разглядывая Тимура.

— Собака, собака, собака! — говорит он, давясь пивом. — Вижу, что собака. Вон хвост, вон! Вижу!

— Боже мой, — тихо говорит Тимур. — Володь, он совсем того…

— Заткнись, Филя! — прикрикивает Володя, забирает пустую кружку из рук Филипыча и подталкивает его под тутовник.

— Клыки, клыки, шерсть, шерсть! — уже выкрикивает Филипыч. — Собака!

— Но-но у меня, — грозит пальцем Тимур и надевает шлем.

— Заводите тачки! — слышен голос Володи из-под тутовника. — Будет дождь!

Через некоторое время ревут моторы и на площадку перед киоском выезжает четыре мотоцикла. Они, перегазовывая, поднимают вой. Глушители у них сняты, мотоциклисты в расписных шлемах с забралами похожи на средневековых рыцарей, только без копий и кольчуг, с маленькими тщедушными телами. Только Володя восседает на своем мотоцикле как исполин. Волосы торчат, завиваясь, из-под шлема; мышцы буграми вздулись, и кажется, майка вот-вот лопнет. Он показывает на место позади себя:

— Давай, Филипыч! Садись!

Мотоциклы рвут с места, поднимая пыль и вспугивая с тутовника воробьев. Весь пивной ряд смотрит в сторону отъезжающей кавалькады щуплых рыцарей двадцатого столетия в больших шлемах из плексигласа. А в пыли, с заднего сиденья, Филипыч, повернувшись к толпе, кричит:

— Кэри-мэри-дэри-фэри!

Он показывает язык, ерзает на сиденье и улыбается. Все молча провожают его взглядом, и тут откуда ни возьмись, сбоку, за последним мотоциклом увязывается собака. Она долго бежит и лает, лает, потом, выбившись из сил, останавливается и, подняв морду, начинает выть.

Высоко над водой стоит мост. Солнце, отражаясь в воде бегущими бликами, освещает его снизу. Вдоль реки влево и вправо от моста песчаные пляжи. Метрах в ста от железной дороги пляжи перегорожены колючей проволокой. Это зона, которую охраняет солдат и куда заходить нельзя. За пляжами, подальше от реки, начинается лес. На мосту в выцветшей гимнастерке стоит солдат. На спине у него винтовка, в руках бинокль. Солдат внимательно наводит бинокль вниз, опираясь локтем на перила. Но в той стороне, куда он смотрит, в воде стоит бетонная опора от старого моста — бык. Он-то и мешает солдату. Солдат нервничает, переходит с места на место, но, как видно, ничего не получается. Солдат вытирает пот со лба и перевешивает с плеча на плечо винтовку.

Парит. Ласточки летают низко над песками. Там, внизу, где они летают, на пляже, лежит женщина. Она загорает без лифчика, а рядом с ней на белом кварцевом песке примостилась Оленька, ее дочь. Мама залепила нос листком подорожника, под голову положила журнал «Работница».

Оленька не может больше лежать без движений, как лежит мама. Она семенит ножками, поминутно встает, садится, перекрывая солдату видимость. Солдат нервничает. Он вытирает пот и тихо ругается матом.

Оленьке не хочется лежать. Ей хочется разбежаться и прыгнуть в воду. Она из-под руки смотрит на маму, выставив с обидой нижнюю губу вперед.

— Мам, а мам? Можно я побегаю…

— Нет, лежи.

Оленька смотрит на пикирующих в воду стрижей. Кажется, что они так и войдут один за другим в воду, но в последний момент черными кривыми линиями стрижи взмывают вверх, сворачиваясь в спирали по нескольку птиц сразу. Они ввинчиваются в тяжелый полуденный воздух, распадаясь вверху, словно лепестки мгновенно увядшего цветка.

— Мам, а мам… Я совсем чуть-чуть, а?

— Лежи.

Оленька отгребает в песке ямку и опускает в нее пальчик.

— А потом, когда дядя Володя приедет, можно будет, да?

— А откуда ты знаешь, что он приедет? — настораживается мама.

— Так если мы на дикий пляж идем, значит, приедет, да?

— Не знаю, с чего ты взяла… Почему это взбрело тебе в голову?

— Почему мне взбрело? Просто, когда мы…

— Ну ладно, хватит! — одергивает ее мама. — Сильно умная стала!

Весной Оленька переболела воспалением легких. Все лето мама приводит ее сюда на дикий пляж прогревать, часто загорает сама нагой. Все лето солдат простоял в дневной смене с биноклем у глаз.