Читаем Райцентр полностью

— Не пойдете? — переспрашивает милиционер.

— Не-е-ет!

— Ладно… Почем яблочки? Попробовать можно?

— Пробуйте.

Милиционер съедает яблоко, прищурившись, смотрит на солнце, отражающееся в голенище сапога.

— Кисловатое чуток… А вообще ничего… Почем?

— Сорок копеек кучка. За рупь три.

— Дороговато… — Милиционер разворачивается на каблуках и уходит к выходу.

К полудню на городок опускается розовое марево. По улицам ходят лениво и медленно. Пыль и жара словно кокон окутали улицы и дома. Жизнь замерла и не дождется пяти часов, чтобы появиться из всех щелей и опять заявить о себе. Редко-редко, как будто перепугавшись чего-то, по улицам проносятся грузовики. И опять тишина… Не слышно ни собак, ни птиц. Ни вздоха не проронится…

Только в одном месте оживление. Как пульс у спящего человека… Здесь медленно и лениво происходит перемещение ног, рук, кружек и языков. Этим местом является пивная.

Около пивной стоят, лежат и сидят человек тридцать. Стойка возле киноафиши сломана, желающим на ней не уместиться. Поэтому рядом, под тутовником, на газетках и просто на траве, разложена таранка, расставлены кружки, ведется неспешная беседа. Здесь обсуждаются последние события в семье, в городке, районе, области и во всем мире.

Сюда и стремится Филипыч. Еще издали, метров за пятьсот, он начинает взвизгивать и кричать.

— Кэри-мэри-дэри-фэри! — приплясывает он. — Мужики-и-и! Э-э-эй! Я к ва-а-ам! Щ-щас вам все пока-жу-у-у!

Но никто не обращает на него внимания, кроме одного человека. На углу стойки, около киноафиши, пристроился Миша Землерой. Землерой — прозвище. Фамилии его не помнят. Киноафиша — белый лист бумаги, на котором от руки химическим карандашом написано: «Фантомас разбушевался».

Места под навесом не хватило Мише, и он стоит на солнцепеке. Лицо его расквашено после вчерашней потасовки. Широко расставив ноги, раскачиваясь на них, как при морской качке, он смотрит на бегущего Филипыча.

— Ну и пекло, — говорит Миша, внимательно рассматривая Филипыча. — Ну и жарит, — повторяет он, заглядывая в пустые кружки. — Гля, гля, гля, как чешет, — кивает он в сторону Филипыча. — Хо-о-о-очется пивка пососать! Одно слово что блажной, а пивка все одно хочется. Еще по одной… Или по две? — спрашивает Землерой соседа.

Тот, глядя куда-то далеко-далеко мимо неба и земли, кивает. Волосы падают ему на глаза, но он их не убирает. Миша вытягивает из его рук кружку и, ступая как по палубе корабля, идет к окошечку ларька.

— Варь, повтори, — опуская вниз голову, говорит он.

— Куда тебе повторять? — лениво отвечает Варя. — Под затычку набрался.

— Чш-ш-ш! — загребает кружки Миша и, развернувшись, отчаливает от прилавка, как от пирса.

— Слыш, Сереж, — толкает Миша друга в плечо. — Очнись, Сереж. Я — мамка твоя, молочка принесла. Слышь?

Сережа берет кружку двумя руками за запотевшие бока.

— Э-э-эх, козлятушки, эх вы, ребятушки! — отшучивается он полумертвыми губами. Волосы упали на глаза, но он упорно смотрит вперед, за горизонт.

— Хо-о-очется пивка пососать, — говорит Миша, прищурившись. — Хооо-очется!

Филипыч, приплясывая, подходит к стойке. Он улыбается, словно желая сказать что-то серьезное и важное для всех. Глаза его распахнуты. Они светятся, лучатся. Филипыч смотрит на Мишу Землероя, на продавщицу Варю в засаленном халате и говорит торжественно:

— Здорово, мужики, я пришел к вам пиво пить!

— А мы не ждали тебя! — набычившись, тихо говорит Миша.

— Действительно, соскучились по тебе… — зевает Варя во все окошечко. — Ждем не дождемся…

— А я вот взял и пришел! — поворачивается на месте Филипыч. — К вам!

— Покажи, как на параде ходят, Филипыч, — кричит кто-то из-под тутовника.

Филипыч показывает. Смеются.

— А как собаки чешутся, покажи!

Филипыч приседает, становится на четвереньки и правой ногой трет себя по боку. Теперь смеются больше.

— А как баба до ветру ходит! Покажи, Филипыч!

— А-а-а! Нет, нет, нет! — смеется Филипыч. — В милицию заберут, я знаю, знаю!

— Так здесь ее нет же, милиции! Покажи!

— А-а-а! Раздеваться надо! Нет, нет!

— Ладно, показывай, не ломайся! — надвигается на Филипыча Миша Землерой. — Давай, давай. Ты мне с прошлого раза кружку пива зажал!

— Когда зажал?! — кричит Филипыч. — Ниче я не зажал! Я все сделал, не подходи!

— Не-е-ет, зажал! Обещал краковяк сплясать и зажал. А пиво мое высосал!

— Не пил я твоего пива! Не пил!

— Давай, давай… — Миша берет шутя Филипыча под руки и, приседая, собирается с ним танцевать.

— Пусти, гад, пусти! — визжит Филипыч. — Кэри-мэри-дэри-фэри! Пусти!

— Знаем мы твое «кэри», слыхали. Давай танцуй, давай отрабатывай честно.

— Зажал, зажал… — тихо говорит сам себе Сережа, — я помню… — и чуть не роняет из рук кружку. — Я все-о-о вижу, меня не проведешь!

— Танцуй, танцуй, блажной! — приседает Миша вместе с Филипычем.

Он вдавливает его в землю, тот сопротивляется, гнется и все-таки ломается, как палец в суставе.

— Давай, давай, зажал кружку, зажал! Вовки сегодня нет, некому за тебя заступаться! Сегодня я с тебя три шкуры сдеру за ту кружку! Давай, давай!

Смех прекращается.

— Оставь его, Землерой, оставь дурачка, — подает кто-то голос из-под тутовника.