Читаем Пути Деоруса (СИ) полностью

— Я бы посоветовал вам быть внимательней, ведь я уже говорил об этом. Документ длиной в сотню-другую стихов, может, и кажется коротким, — насмешливо произнес Прелат, — но знать его нужно досконально. Иначе вы рискуете не справиться с задачей, возложенной на вас Избранником и богами. — Церковник выдержал паузу, а затем все же объяснил: — Отняты были завоевания, добытые некоторыми выходцами из земель названных домов, но не личные владения Видевших и Слышавших. Такого быть не может. Основы мира для всех одинаковы.

— Благодарю за пояснение. — Ганнон изо всех сил старался сохранять невозмутимость. — А часто ли приходится, кхм, — юноша все-таки не удержался, но постарался перейти к этой теме будто бы случайно, — иметь дело с настолько серьезными делами? Где затронуты основы мира?

— Мне, — Прелат горделиво поднял подбородок, — подобные запросы приходят со многих окрестных земель, но в случае одного города, пусть и такого большого… Не думаю, что это будет происходить слишком уж часто. В таких случаях, безусловно, следует обращаться ко мне за советом. Впрочем, чтобы угрожать основам мира, о них нужно что-то знать. Городской люд редко обладает таким умом. Все чаще виновники такого – сбившиеся с пути жрецы, слишком долго бывшие сами по себе. Единственный светоч посреди глуши может возгордиться, — закончил он строкой из Писания.

— Когда же было последнее разбирательство в пределах городских стен? — невозмутимо продолжил тему Ганнон: нужно было немного додавить. Нутро лихорадило от смеси гнева, торжества и желания мести. Хотелось удостовериться.

— Полагаю, вы все равно узнаете. Но это решено сохранить в тайне. — Прелат помрачнел. — Не только в городских, но в этих самых стенах. — Он выдержал драматическую паузу, Ганнон послушно изобразил изумление. — Брат Боннар очернил себя, в те времена, когда вы еще были на посылках. Его больше нет с нами.

— Ох, он казался таким добродушным! — воскликнул Ганнон с притворным изумлением. Внутри он остался спокойным, несмотря на оскробление. Труднее было сдержать радость от понимания того, что Прелат уверен в казни старого монаха. Еще тяжелее было не уколоть его, не намекнуть на правду. — Никогда бы не подумал.

— Истина в том, что еретики редко бывают злодеями с когтями, как демонопоклонники. Они по-своему считают себя правыми. Это и есть самое страшное. У них всегда будет убедительная история и, чаще всего, благочестивые намерения, с которыми они уходят с пути. Но все уже записано. — Прелат постучал по книге Ихариона на столе. — И незачем пересоздавать мир.

***

Вечером Ганнон с удовольствием шел в сторону морского порта в своей старой одежде. После дня, проведенного в образе — «в качестве» — поправил он себя, в качестве судьи, быть незаметным и нескованным было вдвойне приятно. Удача, что день отплытия Боннара совпал со встречей с Прелатом. Радостный вечер послужит противоядием.

Следуя инструкциям Коула, которые тот оставил перед отбытием, Ганнон увидел нужный ему корабль. Пузатое судно было пришвартовано во внутренней гавани, в него загружали последние бочки и мешки. Капитан, следивший за погрузкой, подчеркнуто не обращал внимания на мужчину неподалеку от него, сидевшего на ящике. Когда Ганнон подошел к ссутулившейся фигуре, капитан в синей рубахе и с несколькими золотыми перстнями предпочел отойти подальше.

Боннар радостно поднял взгляд на подошедшего воспитанника, но вовремя спохватился и не стал вскакивать, чтобы не привлекать ненужного внимания. Ганнон с ужасом разглядывал исхудавшую фигуру монаха. Боннар осунулся, глаза впали, под ними появились темные круги. Он сидел согнувшись так, как раньше ему бы не позволил внушительный живот. Только волосы и борода остались прежними. Пышная шевелюра, обрамлявшая голову на истончившейся шее, теперь походила на гриву.

— Ган… юноша, — громко начал Боннар, но перешел на шепот, — уж не надеялся, что успеешь.

— Не смог отказать себе в удовольствии. — Ганнон грустно улыбнулся. — А не лучше ли в трюме посидеть?

— Правда твоя: капитан тоже ворчал, но не могу я там, — монах затравленно огляделся, — похоже на темницу.

— Худоба тебе не к лицу. — Ганнон потянул себя за рубаху в районе живота. — Совсем скверно было?

— Еду давали, клеветать не буду, но поили только водой. Сам не мог заставить себя есть, было страшно.

— Допросы? — Ганнон уселся на соседний ящик.

— То была в своем роде радость: хуже всего часами быть одному. В четырех стенах. Трезвость и скука составляют мучение.

— Не успел выйти из застенка, а уже насмехаешься над максимами? — Ганнон горестно покачал головой. Жест был наигранным лишь отчасти.

— Да что мы обо мне? — увильнул от критики старый монах. — Мой провожатый мне кое-что рассказал. Благодарю тебя за спасение. Ты теперь большой человек, юноша. — Боннар слегка склонил голову. — Вижу гордость, уверенность. Смею надеяться, и мое учение пошло впрок.