Читаем Путь хунвейбина полностью

- Партия решила, что мы с Лимоновым должны выдвинуть свои кандидатуры в депутаты Государственной думы. Лимонов будет баллотироваться в Москве, а я здесь – в Питере. Для меня это очень важно, что я, москвич, буду выдвигаться от Питера, на самом-то деле! Баллотироваться буду от 210 избирательного округа, это на севере города, но в него, помимо спальных районов, входит Кронштадт и военный поселок Сертолово, что, сами понимаете, для нас очень символично и принципиально. Если нас поддержат моряки Кронштадта и офицеры Сертолово – это будет лучшим доказательством, что национал-большевизм отвечает интересам защитников Родины. Как я понимаю, Кронштадт и для вас, эсеров, символичное место, очаг «третьей революции».

Я кивнул.

- Вы надеетесь выиграть?

- Конечно, нет! Не дадут. Я и Лимонов участвуем в выборах, чтобы заявить о национал-большевизме во всеуслышанье, чтобы поднять знамя революции. Кто, если не мы? Не КПРФ же! Я обращаюсь к вам за помощью. Питерское отделение НБП очень слабое. Его фактически нет, а есть какие-то юные алкоголики, которые напиваются под песни Летова. Веснин – дурак, просто клинический идиот, на самом-то деле! В общем, на них рассчитывать нельзя. Я хочу попросить вас стать моим доверенным лицом, надеюсь и на помощь вашей группы, которая напоминает мне сообщество гностиков, на самом-то деле. «Рабочая борьба» - действительно тот самый «орден меченосцев»…

Я понимал, что, если я стану доверенным лицом Дугина, который зарекомендовал себя главным идеологом русского фашизма, я поставлю крест, причем жирный, на отношениях со всеми леваками, как нашими, так и западными. Но черт с ними – с леваками. Главное, что скажут товарищи, мои соратники? Андрей вписывался со мной в «правый поворот». А вот Янек… Меня всегда удивляло, что Янек много читает о фашизме и нацизме. Он лучше меня знал историю немецкого национал-большевизма, левого нацизма и итальянского фашизма. Но одно дело – разговоры о дуче и братьях Штрассерах, другое – реальный союз с партией, которая всеми воспринималась как фашистская.

- Я должен обсудить это с товарищами. Что касается лично меня, то мне будет интересно поучаствовать в реальной политической борьбе, - ответил я.

Мы с Дугиным засиделись до глубокой ночи. В квартире моей мамы висит большая репродукция иконы святого Дмитрия. Перед тем, как лечь спать Александр Гельевич помолился на образ и троекратно размашисто перекрестился.

Как я и ожидал, Андрей согласился участвовать в предвыборной кампании Дугина, дабы «затем использовать полученный опыт в своих целях». Янек согласился тоже, но с условием, что Дугин не будет использовать в кампании антисемитизм.

- Да я и сам прекращу всякие отношения с Дугиным, если он окажется антисемитом, - сказал я.

В начале сентября в подвале на Потемкинской улице прошло первое заседание предвыборного штаба кандидата в депутаты Государственной думы от 210 избирательного округа Дугина. Я, конечно, был неприятно удивлен тем, что на заседание явились скины, их пригласил Александр Гельевич. Скины вели себя нарочито развязно, как говорится, «плюсовали» на меня, явно не русского, и ярко выраженного еврея Янека. Но мы делали вид, что не замечаем их вообще.

На заседании я обратил внимание на очень мрачного бородатого человека в очках, с бородой, во всем черном, он почти все время молчал. Я тогда не знал, что этот мрачный человек в черном - пожалуй, единственный представитель петербургского «неототалитарного» андеграунда, композитор-шумовик Александр Лебедев-Фронтов, сам он себя называл «национал-концептуалистом». Лебедев-Фронтов рисовал какие-то замысловатые картины в жанре, который я бы назвал «футуристическим сюрреализмом», их иногда публиковали в «Лимонке». Я потом познакомился с Александром. Он оказался очень интересным человеком, мыслил нестандартно.

- Я - последователь идей чучхе и секты скопцов, - говорил Фронтов. Шутил, наверное. Скопец он или нет, я не проверял.

Как-то я спросил Александра Лебедева-Фронтова, в чем он видит связь между политикой и музыкой. Фронтов никак не прореагировал на мой вопрос, и я решил, что он пропустил его мимо ушей. Неожиданно Александр ответил двусложной конструкций в стиле товарища Ким Ир Сена:

- Музыка есть абсолютная политика, абсолютная политика есть музыка.

Однажды Саша пригласил меня на презентацию своего альбома под названием «Вепри суицида», которая проходила в мастерской на Пушкинской, 10. Такой какофонии я до этого никогда не слышал – жесточайший индастриал, паровозные гудки, звуки работающего токарного станка, женские оргазмические крики… За шумовой аппаратурой висел экран, на который проецировались кадры китайской и северокорейской кинохроники. Презентация для меня закончилась тем, что я потерял сознание и попал в больницу с подозрением на эписиндром, но медицинская проверка показала, что моя нервная система не выдержала перегрузки.