Чтобы никто не мог помешать, владельца типографии Лимонова и служащих собрали в контору, где за ними строго присматривали боевики. Неожиданно прибыла в типографию жена Лимонова. Она оставила у подъезда коляску и пошла в помещение. Боевики беспрепятственно пропустили ее, провели к мужу и вежливо попросили подождать.

Постовой полицейский Шишко заметил непорядок на улице: оставленная без присмотра лошадь Лимоновой выбралась на тротуар и загородила собою проход. Подкрутив усы и оправив шашку, предвкушая крупные чаевые, «блюститель порядка» направился в типографию.

Едва он успел ступить в помещение, рядом точно бомба разорвалась:

— Руки вверх!

От неожиданности Шишко сел на пол. От страха у него одеревенел язык; полицейский не смог вымолвить ни одного слова, только что-то мычал. Пришлось оттащить его в погреб и запереть там.

Ровно в 8 часов вечера прокламации были набраны и напечатаны; боевики, забрав их с собой, исчезли.

В сентябре 1905 года война с Японией кончилась поражением царизма. Царское правительство все свое внимание теперь обратило на разгром революционного движения в стране. С невероятной жестокостью подавляло оно рабочие восстания, волнения крестьян, солдатские и матросские бунты. Повсюду фабриканты и заводчики начали резко снижать заработную плату рабочих. Помещики взвинтили цены на зерно и муку, а городские торговцы вдвое увеличили цену на хлеб. Трудовой народ стал голодать. Начались «голодные бунты», которые подавлялись войсками.

Не миновала эта беда и шуйских рабочих. В Шуе, как и всюду, фабриканты снизили заработную плату, а цены на хлеб поднялись до небывалых размеров. Тысячные толпы — жены и дети рабочих—собирались около булочных и пекарен. Они требовали, чтобы хлеб продавался по прежней цене. В конце концов рабочие, доведенные голодом до отчаяния, единодушно забастовали.

Опять в городе появились казачьи сотни и отряды пехоты.

Забастовкой руководил «Арсений» (Михаил Фрунзе). Он попрежнему был неуловим для полиции. Днем и ночью проводил он собрания, сходки, митинги, демонстрации. Однажды огромные толпы рабочих собрались на Ильинской площади. Сюда пришли почти все рабочие города — больше 15 тысяч человек. На этом митинге обсуждались требования рабочих о снижении цен на хлеб. Площадь была окружена казаками и конными стражниками. После выступления нескольких рабочих на трибуну поднялся Фрунзе.

Появление его было настолько внезапным и неожиданным для полицейских, что они растерялись. Своим выступлением перед рабочими Фрунзе бросил бесстрашный и дерзкий вызов палачам.

Командир казачьей сотни подскакал к полицмейстеру, присутствовавшему на площади, и услужливо предложил:

— Разрешите, я его сниму. Одним выстрелом...

Эти слова услыхал стоявший неподалеку рабочий. Он кинулся через толпу к Михаилу и предупредил его об опасности. Фрунзе резко повернулся в сторону казаков и полицмейстера, громко, так, чтобы слышали все, кто был на площади, крикнул:

— Стреляйте, негодяи! Вы можете меня убить, но идею революции вы не убьете!

И продолжал речь. Начальник полиции наклонился к своему помощнику:

— Взять живьем! Без шуму, чтобы никто не видел.

Но и на этот раз полицейским не удалось взять Михаила. Рабочие тут же, в толпе, переодели его, загримировали, и Фрунзе ушел с митинга неузнанный шпиками.

«Голодная забастовка» увенчалась успехом. Цены на хлеб были снижены.

Первая встреча

Фрунзе чувствовал себя неловко в непривычном для него хорошо сшитом костюме. Его крепкая, сильная фигура привлекала внимание прохожих. Михаил впервые видел этот северный, несколько суровый, красивый город. Прямые и чистые улицы, каменные строгие дома, медлительное движение прохожих — все было ново и непривычно. По мысли о цели приезда вскоре заглушили чувство неловкости. Михаил больше не думал о Стокгольме, где он очутился. Им все больше овладевало волнение и беспокойство. Сейчас он увидит людей, о встрече с которыми давно мечтал, чьи имена знал, которых любил и которым верил. Михаил вспомнил напутствие шуйских и иваново-вознесенских большевиков:

— Ну, Арсений, не подкачай там! Огромное доверие оказала тебе партия.

Старый шуйский рабочий Степан Степанович, прощаясь, сказал:

— Главное, с пути не сходи, Арсений! Сойдешь — голову потеряешь. Держись за народ! Где народ, там и правда, а где правда, там и народ.

Никогда еще Михаил не испытывал столь глубокого и искреннего волнения, какое переживал сейчас в этом чужом городе. На московских баррикадах, в памятные дни на Талке, в самые тяжелые минуты он всегда был спокоен. А теперь, когда должен был переступить порог дома, перед которым остановился, ему стало не по себе.

В отдельной комнате его долго и пытливо спрашивали. Старик в никелевых очках сидел, положив огромные кулаки на стол. По всему видно было, что это рабочий. Он не спускал с Михаила глаз. Казалось, его взгляд жжет, пытает. И вдруг он сказал:

— Лицо ваше, молодой человек, мне знакомо. Не были ли вы в прошлом декабре в гостях где?

Михаил покраснел, посмотрел прямо в глаза старику и ответил: