Читаем ПрозаК полностью

Я? Да нет, не расстраиваюсь. Уже. Чего теперь-то. Понимаешь, как все получилось, его ведь уже давно рядом не было. Да нет, какая любовница, вот вы странные какие-то, при чем тут любовницы. Тут все по-другому совсем. Мы ведь давно вместе, мы же еще черти когда поженились. Неравный брак? Вот бред, нет, все всем подходили, никаких мезальянсов или как там это называется. Мы же любили друг друга, мы же все время жили душа в душу, даже не ссорились. Почти не ссорились, никогда. Даже в последнее время. Просто что-то такое случилось когда-то. И его не стало рядом. Вот когда он, допустим, на работе был, тогда я знала, что он есть. Потому что не видела, наверное. А когда домой возвращался, я тогда переставала знать. Нет, они и цветы таскал по-прежнему и целовал нежно, а потом сядет за стол, и я понимаю, нет его, просто не чувствую человека рядом, так, сидит зверушка, что-то ест, что-то про работу рассказывает, а глаза пустые, как ведро. Просто ведро. Я и расспрашивать пыталась, да, тоже сначала думала, что любовница, говорила, ты давай, мол, начистоту, ты же знаешь, я тебя люблю, я прощу, а захочешь, так уйдешь, мне что, я держать не буду, чай баба самостоятельная, не пропаду. Нет, клялся всем, говорил никого нету. А я поверила, и правильно, я ведь за эти годы его изучила, я всякое от него вранье за километр почую, я же жена, все-таки. Тут что-то другое совсем, что-то, что мне не понять. Я старалась, сидела, смотрела в его эти ведра, глаза то есть, а там какие-то дали дальние-предальние. Я о таких и не знала и не думала никогда. И вот так весь последний год. И ведь никто бы не сказал, что плохо жили, в гости выезжали, у себя гостей принимали, он еще даже иногда за гитару хватался, пел что-нибудь, а потом пойдет на кухню курить, и застрянет там, я перед гостями извинюсь, пойду за ним, сидит, смотрит в стену, окликну по имени, так вроде возвращается, идет к гостям, шутит. Но я-то все равно чувствую, что его нет. Так и чувствовала, уже и плакала и по ночам его обнимала, может, по ночам, он все-таки ближе, и секс и в отпуске были в Крыму. А потом он пропал, я сразу почувствовала, что пропал, еще днем, когда на работу ему позвонила, хотела, чтобы он по дороге домой вина купило, вина захотелось, а мне сказали — его нет. Тут я все и поняла. Знаешь, села на кухне на табуретку и поняла. Нет, плакать не стала. И в милицию заявлять не стала. Зачем, я же знаю, он сам по себе пропал, никто тут не при чем. И ему, наверное, совсем не хочется, чтобы его искали. Ему точно этого не хочется. А тут я со своей милицией, глупости какие. Я же год уже без него жила, я привыкла, он ведь, может, меня готовил так. Только вот что страшно: я когда ужинать теперь сажусь, иногда чувствую, у меня тоже ведра вместо глаз. Так что, если я вдруг денусь куда однажды, вы в милицию не заявляйте. Ладно, ладно, больше пить не буду, уговорила.

* * *

Я ее люблю, я ее люблю, люблю. Могу повторять это до полной потери голоса. Сидеть и повторять. А она будет сидеть и читать свои книги, гладить кошку, пить ананасовый сок. Она иногда так на меня смотрит, как будто не понимает, что я делаю здесь, в своей, между прочим, квартире. У нее любое место, в котором она оказывается, становится личным, только для одной. Только для себя. Проклятая эгоистка.

И почему я не ушел тогда, с утра. Ведь всегда же с бабами все было одинаково. Оделся, ушел, записку оставил или не оставил. Или дождался, пока дверь закроют, и все равно ушел. Потому что незачем. А тут остался, от волос рыжих отплевывался, потому что волос много, а она мне голову на грудь положила и вся эта копна мне в морду. А я лежал, отплевывался тихо, боялся разбудить, не уходил. Она потом проснулась, пошла кофе варить, сок ананасовый из стеклянных бутылок. Смотрела на меня, просто смотрела. Я ее за руку держал, она смотрела, я телефон попросил, она дала, я сидел, пытался какие-то байки травить, пытался, чтобы все веселее. А она не грустила, она такая просто. Это я уже потом понял. И где я ее в тот вечер нашел, не помню, просто хотелось поебаться. А тут и из этого такое.

Потом звонил ей вечерами, говорил говорил, она иногда смеялась, отвечала иногда что-то невпопад, но я уже не мог остановиться, не мог бросить трубку, не мог бросить ее, хотя она меня не просила, а я все равно, приезжал к ней с полными пакетами жратвы всякой вкусной, потому что у нее кроме ананасового сока и кофе ничего совершенно. А потом она сказала, что меня любит, просто сказала, не готовясь, смотрела себе в окно, как она обычно смотрит, по вечерам, и сказала. Я сказал, что она должна переехать ко мне, немедленно, просто завтра же. Согласилась, молча, как обычно.