И вот уже третий год, и все по-прежнему, я таскаю продукты пакетами, и чувствую, что я здесь чужой. Что это уже ее дом и ее кошка, и кружки керамические, которые я ей на все праздники дарил, тоже ее. Я с друзьями по кабакам встречаюсь, потому что не хочу ей мешать. Я по утрам лишнее движение сделать боюсь, чтобы не разбудить, я пляшу вокруг нее на цыпочках с огромным подносом своей любви, которая из тонкого хрусталя и вот вот упадет поднос и будет тогда звону, а она и не заметит наверное. Уставится в свою очередную книгу, и будет гладить меня по голове, как будто бы я кошка. А потом подойдет к окну, посмотрит туда, скажет опять что любит, и я снова буду счастлив. И по-другому я уже почему-то не могу совсем.

* * *

Никто не знал, что так получится. Мы просто вышли погулять по Невскому, в феврале это было, мы мазохисты, да, мы вышли погулять в феврале, по Питеру, каждый со своей собственной бедой. И весь день мы шли навстречу друг другу. Но мы не встретились, нет, мы просто случились друг у друга. И следующие две недели больше не было ничего, кроме этой встречи. И из двух недель я мало что помню, только помню, все пыталась расстегнуть его ремень, какой-то совсем дурацкой конструкции, а он смеялся и пытался помочь. А потом меня тошнило почему-то, пятнадцать минут, всухую, видимо, чувствами, видимо, слишком много их было, видимо, передоз. А он хотел пойти в аптеку, в магазин за минералкой, но я не пустила, сказала, пусть он лучше здесь, пусть он лучше пока что никуда. И я все эти две недели хотела врасти в него корнями, ветвями, лианами, обвить не отпускать не отдавать никому и чтобы никогда уже. И он прикуривал две сигареты всегда, только две, для себя и для меня. И мы, за руки держась, в магазин ходили, чтобы не потеряться и не поскользнуться, потому что февраль и Питер и дворников нету, их здесь совсем нету. Все это время мне казалось, что над нами туча висит, большая черная и вот-вот прольется чем-нибудь, дождем кислотным или дождем грибным, непонятно. Мы ведь ничего друга про друга не спрашивали, мы ничего друг про друга так и не узнали за это время. Мы не хотели. Нам было достаточно одного на двоих одеяла и сигарет и темноты за окном. Это все нам говорило больше, больше чем могли бы сказать мы. Больше, чем все придуманные оправдания, которые мы могли бы друг другу подарить на прощание. Потому что прощание тоже висело. И тоже должно было пролиться. Но не пролилось почему-то.

Мы друг у друга случились, и теперь это была наша беда, большая и одна на двоих. Потому что мне 28 и ему 28. Потому что мы, видимо, уже очень давно шли навстречу друг другу, каждый со своей бедой, и потому что мы будем теперь всегда вместе и умрем в один день. И потому что мне кажется, мне все время кажется, что этот день случится очень скоро.

* * *

Одного не понимаю — зачем все эти игры в кошки-мышки? Зачем все эти молчания в трубку, прошу заметить, мобильного телефона? Я ведь объяснил все с самого начала, точнее, не объяснил, это было бы бесполезно. Мы просто все обговорили. Пока нам хорошо, мы вместе, а когда не хорошо, уже не вместе. И никаких обязательств. То есть… Вот ведь как бывает, когда говоришь штампованными фразами. Вечно недопоймешь чего-нибудь, потому что даже за штампами для каждого свое. И лучше проговаривать. Вот мы и проговорили. Что все всегда только если оба хотят: встречаться, спать, ходить куда-нибудь. А у меня есть жена, об этом мы тоже говорили. Да и что, собственно, говорить, если она со своим Вовой уже шестой год живет и никуда от него уходить не собирается. Зато я мог встречать ее с работы и ходить с ней по киношкам. И долго разговаривать за чашками кофе. Мы сразу договорили, что попытаемся стать друзьями, чтобы потом, когда страсти уже не будет, можно было при встрече глаз не отводить, а просто улыбаться. Мы так много и долго обговаривали, наверное, что времени насладиться этими идеальными отношениями уже не осталось. Через два месяца все закончилось как-то очень сразу и быстро. Как и было договорено, совершенно взаимно. Мы просто перестали встречаться.

Так зачем теперь все эти игры в кошки-мышки? Зачем я звоню ей и молчу в трубку, прошу заметить, мобильного телефона. И зачем она молчит мне в ответ?

©Н.Крайнер, 2004

Сергей Кузнецов. Из цикла "Тексты Рената Ишмухаметова"