Читаем Проводник полностью

— Может быть, никто точно не знает. Это произошло как-то неожиданно. Он ничего никому не сказал, даже мне, хотя мы были очень близки тогда, — в голосе рассказчицы прозвучала горечь. — Просто ушёл, ничего не объясняя. Оставил на столе главного редактора заявление и исчез.

— Очень странно! Он вообще ничего не сказал вам? И вы не знаете, где он? — опять спросила Ира.

— Ничего, — сказала она тихо. — Сначала я постоянно плакала и очень переживала, пыталась его отыскать. Звонила общим знакомым, связывалась с редакторами газет, в надежде, что он там появится, но ничего. Я даже думала, что у него появилась другая. Хотя он очень любил меня и… И он знал, что у нас будет ребёнок.

Мы молчали.

— Родители мне говорили, что он, наверное, испугался ответственности и убежал, но я знала, что это не так. И до сих пор в этом уверена, — твердо сказала Оксана Дмитриевна. — Тем более, он очень любил свою работу, много раз говорил, что не променял бы ни на какую другую. И тут — пропал, никто больше про него не слышал. Родных у него не было, он потерял их во время войны. Как и многие. Даже спросить про него не у кого. Не одна я пребывала в полном недоумении — его пытались искать друзья, знакомые. Безуспешно. Ни журналисты, ни редакторы других изданий — никто ничего не слышал. Что ж, Союз большой. Я даже думала… Тогда такое было время… Многие просто так попадали в тюрьму, в лагеря. Не так, как в конце 30-х, но бывало… Но я точно знаю, тут другое. Не знаю, что, — но другое. Я в этом уверена!

История, рассказанная Оксаной Дмитриевной, тронула всех. Даже странно, что она вот так сразу рассказала нам столько личного. Наверное, это заложено в человеческой психологии — годами хранить в себе чувства, а потом вдруг поделиться ими с незнакомцами.

— Ваша история очень грустная, — наконец сказала Ира, утирая слезинку.

— А может, он вам рассказывал про какие-то новые проекты или вёл себя как-то странно? — Алфавит, как всегда, был сама практичность.

— Он много говорил и про проекты, и про будущее, но никогда не упоминал ничего необычного. Даже в день своего исчезновения он был спокоен и рассудителен, — ответила Оксана Дмитриевна.

Наступила тишина. Потом мы все как-то резко посмотрели на часы, засобирались — время и правда было довольно позднее. Мы поблагодарили Оксану Дмитриевну за рассказ и угощение и распрощались.

Настроение было подавленное. Да, парень загадочно пропал, но время было такое — люди иногда пропадали. А может, и правда сбежал от ответственности. Ничего мистического. Не было никаких сведений, даже маленького намёка, как и где его искать. Наше расследование всё дальше и дальше заходило в тупик. Оставался один вариант — вернуться в квартиру Виктора и все же попытаться найти статью. Причем даже если вдруг мы ее найдем, непонятно, поможет это или нет. Правда, тогда у нас будет на руках хоть какая-то улика — без нее нас с нашими рассказами могут в любой момент принять в лучшем случае за фантазеров, в худшем — за сумасшедших.

Мы вышли в коридор — тот самый, где по бокам с одной стороны висели картины, с другой — фото. Я надеялся увидеть фото с Григорием, но почти на всех снимках Оксана Дмитриевна была одна, либо с дочерью и внучкой. На одном фото был мужчина, но, судя по тому, что на фотографии он обнимал дочь и внучку женщины, это был муж дочери.

Я посмотрел на противоположную стену, и вдруг мой взгляд остановился на одной из картин.

На полотне была изображена парковая тропинка с деревьями по обе стороны. Фонари освещали тропинку и скамейки вдоль неё. Одна скамейка была в тени, и на ней сидела женщина, одетая в старинное платье, какие были в моде двести или даже триста лет назад.

Я остановился возле картины. Она показалось мне мрачной и пугающей, но в то же время притягивала своей таинственностью.

— Красиво, правда? — увидев, что я заинтересовался, спросила Оксана Дмитриевна. —Это Гриша нарисовал.

Вдруг меня как током ударило.

— Извините, что вы сказали?

— Эту картину подарил мне Гриша. Последний подарок перед тем, как он исчез. Знаете, молодой человек, Гриша, как я уже говорила, был талантлив. И не только в журналистике. Он был великолепный, — она опять сделала ударение, — художник, и почти все иллюстрации в издательстве только он и рисовал. А к своим статьям он вообще запрещал приближаться другим художникам. Иногда его рисунки выглядели реалистичнее, чем фотографии, сделанные аппаратом.

Меня чуть ли не трясло, по коже бежали мурашки. Я вспомнил жуткую картинку, что красовалась над статьёй и своим видом наводила страх на потенциального читателя. У меня не было сомнения, что ее тоже нарисовал Устинов.

— Скажите, Оксана Дмитриевна, а ещё картины Григория у вас есть? — как бы невзначай спросил я, не отрывая взгляда от изображения тёмной фигуры.

— К сожалению, нет. Эта картина почти единственное, что сохранилось у меня в память о Грише, — сказала она удрученно.