Читаем Прощённые долги полностью

Татарин зацепил кочергой задвижку. Светлая маленькая комната наполнилась продымленным теплом. Языки жёлтого пламени со всех сторон лизали чёрные бока утюга. Рафхат тщательно поворошил угли кочергой. Али и Нора, как заворожённые, смотрели на пляску огня.

– Андрей, повернись-ка туда, – попросил Мамедов немного погодя. Зев печки стрелял во все стороны яркими искрами. – Ещё немного, и раскалённый чугун приварится к твоей коже, прожжёт мясо до костей. Может, лучше ограничиться тем, что ты уже выдержал, и избавить себя от дальнейших мучений?

– Раз начал, надо кончать, – невозмутимо сказал Озирский. – Я никогда на полпути не останавливался.

Андрей знал, что ему предстоит почувствовать совсем скоро. И не удивился, что отвратительный, липкий озноб пополз по телу при взгляде на бушующее пламя в топке печи. Всё естество протестовало против такой муки. Глаза заранее расширились, и губы дрогнули. Андрей прикусил их, чтобы не выдавали смятения, не назвать те два имени, которые хотели услышать бандиты. Ведь сознание от нестерпимой боли может покинуть его, и тогда случится самое страшное. Если бы он имел возможность откусить себе язык, сделал бы это…

Два имени, мужское и женское, трепетали перед ним в огне. Он не мог сдать этих людей на расправу, потому что обещал им безопасность, гарантировал от своего имени и клялся на Библии. Но и без клятв Андрей никогда не смог бы погубить тех, кто любил его, верил ему, поставил на карту свою жизнь только потому, чтобы добыть для него нужные сведения. Другого выхода не было. Оставалось лишь уповать на свою силу, на чувство долга. Когда-нибудь и этому придёт конец. Только бы сейчас удержаться, а потом станет легче.

В такие минуты Озирский всегда думал о чём-нибудь совершенно постороннем. И сейчас вспомнил манеж на Фронтовой улице, ахалтекинского жеребца Клёна, который недавно захромал. Теперь долго не сможет выйти на беговую дорожку, тем более что Андрея больше не будет. Кто позаботится о вороном коне так, как это делал он? Чего доброго, и хлеба с солью забудут принести Клёну, и яблока на сладкое…

– Так назовёшь их или нет? – Али стряхнул пепел с уже третьей сигареты. Нора тоже курила, как паровоз.

– Нет, – ответил Озирский сквозь зубы и отвернулся к стене.

– Давай, Рафхат! – Мамедов придвинулся поближе к Норе, которая опять торопливо набирала шприц.

Татарин кочергой выволок утюг на прибитый перед печкой лист железа, куском асбестовой ткани ухватил его за ручку и направился к кровати. Али, взяв Андрея за предплечье, опустил свои бесподобные ресницы, давая тем самым «добро» палачу.

Тот, сладострастно оскалившись, плотно прижал подошву утюга к груди привязанного и прибитого гвоздями человека, направив остриё к шее. Андрей, призвав на помощь всю свою выучку и выдержку, приказал себе молчать. Боль разрывала мозг и сердце, в виски словно били молотом. Каждый нерв молил о пощаде, и Андрею показалось, что его голова медленно отделяется тела. Внезапно из обеих ноздрей хлынула кровь, и стук в висках ослабел.

Тошнотворно запахло горелым человеческим мясом. Мамедов почувствовал, что рука Озирского стала мокрой, и под кожей сильно забились жилы. В вязкой тишине текли минуты, но ничего не менялось. Андрей так и лежал, запрокинув голову, молчал и не терял сознания. Это было настолько нереально, дико, что Мамедов разогнулся и с ненавистью взглянул на Элеонору.

– Делай же что-нибудь! Давай, сейчас же! Он не кричит, значит, может быть разрыв сердца. А ты, – он уставился налитыми кровью глазами на Рафхата, – окно открой, дышать нечем! И это, – Али указал на утюг, – убери к чёртовой матери! Всё равно не скажет…

Нора быстро выпустила из шприца струйку, сделала, один за другим, два укола.

– Сейчас, сейчас! Ничего с ним не будет. Видишь – кровь из носа пошла. Наконец-то вспотел, и давление подскочило. Значит, не Терминатор он всё же, а человек. Не совсем, правда, нормальный. Из таких часто фанатики получаются. А ты, Алик, сам-то не потеряешь сознание? Как только в Баку прославился на погромах, не понимаю. Мало крови видел, что ли?

– Дай мне воды с ромом! – хрипло сказал Мамедов. – Как он там, по-твоему? Очнулся уже?

– А он и не терял сознание.

Элеонора, несмотря на всю браваду, тоже плеснула себе в бокал и рома, и воды. Они с Мамедовым жадно выпили по порции, перевели дыхание и разом посмотрели на Андрея.

– Алик, а ожог-то у него не такой уж и сильный! Можно было и подольше подержать. Пусть охолонёт малость, пока я записи сделаю. Здоровый какой мужик, даже кровь вылилась наружу. Ни один сосуд не лопнул, и даже шока нет. Сейчас мы ему носик вытрем, и пожалуйста, снова можно беседовать! – Нора ловко подобрала марлей блестящие красные струйки.

Хафизов тем временем, отодрав вместе с мясом утюг от груди жертвы, ушёл с ним во двор – подальше от гнева Мамедова. Он тоже не мог припомнить случая, чтобы человек в такой ситуации не кричал и даже не стонал. И потому боялся, что Али пожалуется Ювелиру на него – всегда и во всем виноватого «стрелочника»…

* * *