Читаем Прощённые долги полностью

– И очень хорошо, Ксения Антиповна, что вы Василия Михайловича дома держали в гробу! Лежал он на столе спокойненько, и никакие прощелыги его не касались! – бойко тараторила, обращаясь к замотанной в чёрный платок пожилой вдове, полная кумушка в бархатном берете, лихо заломленном на ухо. Из-под него торчали остатки протравленных «химией» волос. – А вот у моей сотрудницы, представляете, жуткий случай был! Маме в морге всё лицо испоганили. Когда гроб открыли, женщины завизжали со страху. Зубы оскалены, один глаз выпучен, другой зажмурен, пальцы скрючены… Это за то, что платили по прейскуранту, а не столько, сколько они там насчитали. И трупные пятна по лицу!.. А воняет! Знаете, как уже воняло!

За ними следовали две платные плакальщицы, которые сопровождали чуть ли не каждую похоронную колонну. В перерывах между завываниями они обсуждали цены на яблоки и картошку, а потом снова начинали голосить. Лобанов смотрел на них из-за стены чьей-то старой усыпальницы, и чувствовал, что сейчас упадёт в обморок. Почему-то казалось, что голосят уже не нему, и где-то вдалеке звенит колокол…

Лобанов проскочил за спинами последних провожающих и, не помня себя, добрался до своей «девятки». Наверное, из-за того, что на парковке было много посторонних, с машиной ещё ничего не сделали, наблюдателя не оставили. Те, кто охотился за Лобановым, не знали главного – что он всё слышал. Они надеялись захватить амбала врасплох, думая, что он им доверяет. И ведь, падлы, были правы – доверял! Не ожидал от них такой подставы. Ну, раз уж на то пошло, он задним числом оправдает их ожидания – сдаст всех с потрохами.

Матвей не сразу смог отпереть замок – так дрожали руки. А зубы стучали не столько от страха, сколько от ярости. Усевшись за руль, Матвей включил зажигание, убедился, что ничего не взорвалось, и попытался успокоиться. Наверное, Озирский уже переправил кассеты в милицию, но это уже не главное. Самое важное сейчас – рассказать ему про засаду на проспекте Смирнова. Наверное, они вызывали Матвея для того, чтобы он заодно взял на себя и смерть Озирского. Или, как всегда, помог избавиться от трупа, но после этого уже не вернулся домой. Интересно, знала ли Юляша обо всём этом? Наверное, нет, а то не утерпела бы, проболталась…

По тому же шоссе, где утром рвал рябину, Матвей мчался в город, выжимая временами скорость свыше ста километров. По счастью, гаишники ни разу его на этом не поймали, и очень быстро удалось добраться до Петроградской стороны. Он должен был попасть в гостиницу, найти там Андрея, чего бы это ни стоило. Главное, сразу сообщить, что сын профессора Аверина на самом деле мёртв – с того дня, когда пропал. И другие ребята, парень с девчонкой, тоже убиты, но только вчера вечером. Их убрали, использовав втёмную, вместе с Серёгой Чолиным. Они должны были заманить Андрея к стеклотаре, а потом исчезнуть.

Только бы найти его, только бы упросить выслушать! Ни о бывшей жене, ни о сыне, ни о Юляше Чернобривец Лобанов уже не вспоминал. Распугав длинную очередь в знаменитую «Чапыжку», Лобанов с визгом тормозов подкатил к ступеням гостиницы. Огромный, страшный, выпачканный в кладбищенской земле, с разводами на перекошенном лице. Матвей вбежал в дверь и поймал за рукав пожилого очкастого швейцара.

– Слушай, отец! – Он полез за деньгами, оставленными в конторке той самой старухой. – Христом Богом прошу тебя – проведи к Андрею Озирскому. Он тут у вас номер снимает. Во как надо! – Матвей чиркнул ребром ладони по горлу. – Ты не смотри, что я такой… Отблагодарю, как положено.

– Да не в том дело! – поморщился швейцар, явно жалея, что не придётся заработать. – К нему разные приходят. Но уехал он – часа полтора назад. Теперь, должно быть, не скоро вернётся. Может, передать чего надо?

– А-а, некогда! – махнул рукой Лобанов и, круто повернувшись, вывалился обратно на крыльцо.

Тёмная духота давила ему на грудь, и дышать было очень трудно. Из рюмочной пахло поганым пойлом, и каждого ханыгу хотелось придушить своими руками – чтобы не портил воздух. Что же делать, что?! Остаться здесь и ждать? А вдруг Озирский поедет к месту встречи сразу же, не завернув в гостиницу? Передать, на всякий случай, через швейцара настоятельную просьбу встретиться ещё раз? Так ведь всего не скажешь, а после утреннего облома Андрей вряд ли согласится…

Небо давило на распластанный город свинцовым жарким прессом, и потому стемнело очень рано. Для конца сентября такая погода была не благом, а мукой. Пот заливал глаза, пропитывал одежду, оседал солью на губах. Но всё-таки Лобанову вдруг очень захотелось есть – ведь с самого утра у него и крошки во рту не было. С голодухи было никак не сосредоточиться, не сообразить, куда теперь ехать, что делать. Озирский мог быть в ста тридцати трёх местах, и ни об одном из них Лобанов ничего не знал.